Ребенок всхлипывал в углу за его спиной.

Олег обернулся.

На единственном уцелевшем стульчике сидела сгорбленная женская фигура, чьи колени покрывал, словно плед, край сального истоптанного ковра. Хныканье прекратилось. Фигура подняла голову.

Нахлынувший страх стер изувеченную комнату, непонимание происходящего, заставил вжаться в нагромождение мебели. Ножка стола больно впилась между лопаток.

Женщина была мертва. Кожа заметно отслаивалась от лица и казалась твердой, с прослойкой застывшей крови.

– Ты хорошо присматриваешь за моим малышом? – спросила мертвая женщина из угла игровой. К шерстяной кофточке прилипли мокрые рыжие пряди. Николаевна?

Воспитательница подняла руку и откинула лицо в сторону, точно страницу детской книжки-картонки с отверстиями для пластиковых глаз с подвижными зрачками. Олег не закричал. Наверное, потому что крика было слишком много.

– Ему у тебя нравится? Мой малыш не слишком сильно шумит по ночам?

Голова покойницы стала тянуться вверх, захрустели шейные позвонки, кожа между ключицами расползлась на бледные полосы. Олег зажмурился. «Неправда, этого нет». Раздавшийся за закрытыми веками звук поднял к кадыку сгусток тошноты. Будто от вареной курицы неспешно отломили ножку или крылышко.

Олег понял, что должен открыть глаза, иначе в голове что-то лопнет и навсегда потухнет свет.

«Сделай это. А потом убирайся, беги».

Голова воспитательницы висела в воздухе, под самым потолком. С телом ее соединяла блестящая алая нить.

От увиденного кошмара его едва не вывернуло. Это походило на безумную скульптуру, экспонат музея Гюнтера фон Хагенса, изображающий изощренное всевластие над человеческим телом.

В Олеге медленно взошел ужас – очищенный от всего лишнего ужас: это конец. Он подался назад, вдавил себя в мебельную кучу, и она разошлась, рассыпалась. С улицы по стеклу визгливо заскребли металлические пальцы – няня.

В горло словно набили снега. Сердце колотилось о ребра. Движение крови было громким, оглушающим.

– Тебе здесь не нравится, Голежик? Хочешь домой?

Олег продавил преграду, развернулся и оказался лицом к открытой двери спальни.

По стенам сползал желтый электрический свет. Почти все пространство комнаты занимала темная, клубящаяся, живая масса.

Всхлипнув от ужаса, Олег попытался отвернуться, но не смог. Подавился зловонным воздухом и закашлялся, продолжая пялиться в подвижный мрак широко распахнутыми глазами.

– Детишки верят в нас, и поэтому мы бессильны, – сказала темнота. – Другое дело вы, взрослые… Даже получив доказательства, видя, слыша, вы сомневаетесь, страшитесь – не нас, а возможного помешательства. И тогда на границе веры и неверия открывается излом.