— Мне что-то еще не ясно. А может быть, и надо было попытаться еще и еще раз прийти к какому-то соглашению?
Я стал ей приводить свои аргументы еще подробнее. Мы сели на лавочку у каких-то ворот.
Потом встали, снова пошли, и снова я продолжал свой рассказ, а она — свои вопросы. Расстаться, не выговорив всего, ни я, ни она не могли.
И когда подошли к месту ее ночевки, я еще не успел убедительно изложить ей все мои доводы. И Клавдии, очевидно, казалось, что она не все свои сомнения успела высказать. Можно ли расстаться при такой неясности, при такой встревоженности?
Когда она все-таки решилась позвонить, то на дверях деревянной замшелой развалюшки не нашлось звонка. Я громко застучал кулаком в дверь.
— Осторожнее, Павел, ты завалишь весь домик.
В сенях послышались спотыкающиеся шаги, треск половиц, кашель, громыхнул засов, и дверь открылась. Женщина на пороге сказала:
— Уж очень крепко я уснула… с работы. Слышу стук, а прогнать сон нет мочи. Входите, Клавдинька.
Надо было прощаться. А как же уйти, не договорив и не услышав самого главного: согласна она со мной в конце концов или нет?
— Простите, — обратилась Клавдия к женщине, — этот товарищ, он сейчас уйдет, только мне нужно сказать ему еще два-три слова.
— Пожалуйста, пусть входят и они, — сказала женщина, — но только уж не взыщите, придется вам говорить в сенях, в квартире не прошагнешь, вповалку люди спят.
Женщина показала Клавдии, как наложить крюк, и ушла в комнату.
И мы остались вдвоем в темноте холодных сеней, где стояли тяжелые, смерзшиеся запахи людского жилья.
— Право, Павел, я не знаю, на что решиться, что ответить тебе. Я вижу, ты начинаешь сразу сердиться.
— Я? Сердиться? С чего вы взяли? Вы имеете право думать и судить как хотите…
— Павел, не притворяйтесь, вы сразу выдали себя, назвав меня на «вы»!
— Неправда, я вам сказал «ты», а это вы мне говорите «вы»…
— Ну, зачем мы ссоримся? А дело, Павел, очень, очень серьезно.
Обыкновенно в наших разговорах она прекрасно владеет собой, и выдержка ее всегда меня умеряла.
— Хорошо, Клавдия, говори, я слушаю.