Знакомство с Арефьевым было новой для нас связью. Не вижу ничего плохого в том, если я приду к нему раньше условленного дня.

У Вани я оставался всего минуточку. Только подтвердил день и час нашей будущей встречи. Мой приход его обрадовал так, как я и ожидать не мог.

— Ну, значит, заинтересовались, вижу, нами. А то я сказал приятелям: «Приходите, от комитета будет человек». А они за насмешку принимают: «Заливай больше! Мало что обещается, да не всегда исполняется».

Ване Арефьеву года двадцать два, но он ласков и мягок не по летам. И прозвали-то его «Золотой» за ласковость в обращении.

От Вани, что же, домой? Надо бы домой, так я устал. Но должен еще побывать у Бескозыречного, надо поторопить его и Тимофея с делом махаевца.

Бескозыречного не оказалось дома. Авдотья сказала мне шепотком, — хотя остерегаться было некого и шепот нужен был только для выражения важности дела, — что Фрол ушел еще с сумерек.

— Ушли они втроем. Сначала зашел Тимофей… Подожди, потом явился Петя… Пошептались, пошептались и быстро снялись с места. Петя говорит: «Нынче накроем предателя, как он с полковником разговаривает, встречается… » И пошли, значит, в ресторан ночной, где Петруха прислуживает.

Услышав разговор, вышла из-за переборки Лукерья. Она приветливо и грустно улыбнулась:

— Навестить пришли?

Ей захотелось, чтоб заговорили об ее горе.

— Сдала Луша Афоню своего… сдала, — сообщила Авдотья.

— Сапожнику сдала моего сиротинушку… Сапожник-то настоящий кощей… худущий, злющий, лохматый, волосищи мочалкой на лбу подвязаны. Сам говорит с человеком, и сам куда-то в угол смотрит, а не на человека…

— Да ты уж страху-то на себя не нагоняй, Лукерья. Сапожник как сапожник… Все они такие, мастеровщина, хмурые… И вот теперь, Павел Иванович, и не знаю, что ей, Лукерье, присоветовать. В нерешимости она: уехать ли в деревню, раз уж мальчонку определила, или еще здесь остаться, присмотреться, как малому поживется. А и то сказать: чего ж смотреть, везде одно, и хрен, как говорится, редьки не слаще. Может, мальчику-то легче будет, что мамка далеко.

— Пошла я нынче проведать его, — заговорила Лукерья напевно, похоже на поминальные причитания, — как ему там, горемыке, во чужих-то людях маяться, как сердечушку-то его трепетать приходится. Купила я ему ситного полфунта. Сели мы в мастерской в уголок, а он мне шепчет: «Не ходи ты, мамка, ко мне Христа ради, а то надо мной смеются». Вижу, берет он ситный, — купила я ему мягкий, горячий, — откусывает, а кусок у него в горле застревает, вижу, давится мальчонка… печаль его сердце терзает. Не удержалась я и как зальюсь слезами, глядя на него…