12. Пятое [условие] есть то, что такая мудрость есть наиболее достойная, к которой стремятся ради нее самой и по причине знания, ведь это принадлежит к достоинству, как явно через себя; а потому, так как мудрость удерживает некоторое достоинство и возвышенность между науками, нет сомнения в том, что она должна помещаться в том роде наук, которые ищутся ради самого знания, и что она имеет в нем некоторую высочайшую и возвышенную ступень, а потому и есть так, что к ней устремляются более всего ради нее самой.

13. Шестое свойство мудрости – предстоять иным скорее, чем прислуживать им; что также созвучно ее достоинству, а в каком смысле должно это принимать, я объясню тотчас. Об этих свойствах я замечу [тут] единственно только то, что Аристотель в их обозначении почти не говорит о мудрости, но – о мудром; однако при этом он понимает, что та наука есть мудрость, на основании которой с мудрым сходятся эти условия. А на то, что если кто-нибудь скажет, что эти свойства не подходят мудрому на основании одной науки, но на основании всех или многих разом, должно ответить, что сверх [иного] это-то и должно показать ныне, одобряя, что эти условия обретаются в науке метафизики; и тогда разом будет показано, что есть некоторая одна наука, которая всеми этими атрибутами выдается между иными [науками], и поэтому есть мудрость, а также, что та [наука] и есть метафизика.

14. Демонстрируется, что сказанные свойства мудрости обретаются в метафизике. – На третьем же месте Аристотель одобряет, в названной гл. 2, что все эти условия обретаются в метафизике. И первое [условие], потому что тот неким способом знает все субъекты [знания], кто одарен универсальной наукой; но метафизика есть универсальнейшая наука, а потому есть наука всех вещей, но тем способом, который требует мудрость, а именно, насколько это возможно. Об этом условии достаточно сказано выше, в секц. 2, и из сказанных там допустимо собрать, что метафизика ведет дело обо всех вещах двумя или тремя способами. Во-первых, слитно и в общем, насколько она ведет дело об общих всем вещам объективных содержаниях сущего, или обо всех субстанциях, или акциденциях, а следовательно и о первых и универсальнейших принципах, на коих неким способом основываются все принципы остальных наук. Во-вторых, обо всех вещах в частности вплоть до их собственных разнесений и видов, что как-то есть истинное, однако, не равно и не тем же способом во всех; ибо в вещах или объективных содержаниях вещей, кои абстрагируются от материи по бытию, это есть просто истинное из части самих вещей, однако, ограничивается из несовершенства нашего интеллекта. И потому человеческая метафизика (о коей мы трактуем) демонстрирует и разбирает об этих, насколько это может человеческий гений природным светом. В вещах же, которые примешивают чувствуемую или понимаемую материю или количество, это не есть просто истинное, также и из части самой науки, но лишь насколько в них обретаются трансцендентальные предикаты, или же насколько к ним применяются неким способом метафизические объективные содержания и средние, абстрагирующиеся от материи, так, чтобы через них [т. е. средние] демонстрировать нечто о тех [вещах]. В-третьих, мы можем добавить, что эта наука ведет дело обо всех [вещах] не в себе, но в их причинах, поскольку диспутирует об универсальнейших причинах всех вещей и, прежде всего, – о Боге.