16. Что второе условие мудрости обретается в метафизике, Аристотель одобряет потому, что она трактует о вещах более всего универсальных и наиболее отодвинутых от чувства; эти же суть нам труднейшие для познания, ведь поскольку наше познание происходит от чувства, что отстоит от чувства дальше всего, то трудно попадает в наше понимание. Отсюда, подобрав этот случай, интерпретаторы обычно диспутируют то, познает ли прямо наш интеллект в этом состоянии единичные, или же только универсальные; а также: познает ли он между самими универсальными легче те, кои суть менее общие, как предельные виды, и потому, истинно ли, что молвит Аристотель в этом месте: «универсальнейшие суть труднейшие для познания». Однако по истине самый первый из этих вопросов есть всячески чуждый настоящему установлению [науки]; ибо что приносит на деле для объяснения достоинства метафизической науки или для понимания названного текста Аристотеля то, что единичное прямо познается интеллектом, или нет? А потому этот вопрос всячески должен быть отослан нами на его собственное место, то есть, в науку о душе. Ибо надеемся, будет [так,] что, при поддержке Бога, мы когда-нибудь передадим разработанные по силам диспутации также и той науки. Ибо если мы не сможем добиться этого, то будут достаточны и те, кои о названном вопросе переданы до сих пор наиболее весомыми авторами: ибо я постановил не разбирать ни об одной вещи вне ее собственного места или же вне всяческого метода, даже если такая диспутация и вовсе должна быть опущена; ибо я оцениваю так, что умолчать о чем-то менее неудобно, чем чужеродными и призванными из иных мест вопросами некстати затемнить и смешать светлый и отчетливый метод.

17. Познает ли наш интеллект легче универсальные, или же единичные. – И почти тот же довод есть и о последующем вопросе, который поэтому я также опущу, затрагивая только то, что необходимо, чтобы понять смысл Аристотеля в цитированном месте, дабы не виделось, что он будто бы противоборствует самому себе. Ведь в кн. I «Физики», тотчас в ее вступлении, молвит, что в науке должно продвигаться от более универсальных к частным, потому что должно начинать от более известных нам, а более универсальные нам более известны; тут же он молвит, что эта наука есть о вещах труднейших, тем [доводом], что есть об универсальнейших, которые людям суть труднейшие для познания. Каковое явственное противоречие Св. Фома в [Суждении о] I кн. «Метаф.», гл. 2, чт. 2, примиряет так, чтобы мы понимали, что Аристотель в I кн. «Физики» говорил только о простом ухватывании и несовершенном познании универсальных вещей, тут же – о познании научном и сложном, каковым мы отчетливо познаем собственные объективные содержания универсальных и демонстрируем о них их свойства. Ведь не всегда те, кои легче приходят в мышление через простое ухватывание, легче же и познаются и внутренне проникаются [интеллектом]; ибо что ухватываем легче, чем время, движение и подобные? И что разыскивается тяжелее, – насколько [это касается] точного познания, – как формального объективного содержания или существенности, так и свойств таких вещей? Поэтому более универсальные таким способом и сказываются более известными нам, насколько [это касается] простого и несовершенного ухватывания, (так сказать), что до [вопроса] есть ли; ведь кто не схватит легче, что это есть дерево, чем – есть ли это груша, или смоковница? Ибо мы нуждаемся в весьма немногих для этих более универсальных слитных и несовершенных понятий, а потому и формируем их легче. Однако, когда разыскиваем их точное познание, то получаем его труднее, из-за того, что они суть более отодвинутые от чувств, как тут и сказал Аристотель.