15. Тогда можно было бы разыскивать, какой же из этих способов достаточен для объективного содержания мудрости, и, следовательно, из какой части метафизика есть мудрость, или же: есть ли она мудрость единственно только по тому, как охватывает все эти способы. К чему должно кратко сказать: видится, что метафизика требует всю ту обширность и познание целиком, чтобы быть мудростью абсолютно и просто. Ибо если кто знает из метафизики общее объективное содержание сущего, насколько сущее, и его атрибуты и принципы, то имеет хотя бы начатую мудрость, если уж он удерживает универсальные принципы, которыми может утверждать иные принципы и рассуждать [о них]. Также, потому что он имеет некоторую науку или часть науки, через себя весьма желанную и достойнейшую знания, да и для всех иных наук полезнейшую и некоторым способом необходимую, а потому та была бы какой-то мудростью. Однако она не могла бы сказываться мудростью просто, – ибо какая же это есть мудрость просто – без познания Бога? Также, поскольку сущее, насколько сущее, останавливаясь отрезанно на нем, пусть и есть в объективном содержании знаемого объекта достаточно совершенное из-за его абстракции, тонкости и трансценденции, однако, в бытии вещи имеет малейшее совершенство, ибо большее есть в ограниченных сущих, – для объективного же содержания мудрости недостаточен знаемый объект – без достоинства тех вещей, которые [в ней] знаются. Однако, если мы положим, что сила в имени, то метафизика, если она остановится на том абстрактнейшем объективном содержании сущего, наверняка не будет достаточно вкусной наукой, чтобы она могла быть названа мудростью просто[615]. И от противного, если бы была измышлена метафизика, коя трактовала бы о Боге, но не о сущем, то она имела бы даже нечто большее от объективного содержания мудрости, – как из-за знатности объекта, который в самой вещи есть не менее абстрактный, чем сущее, пусть и не [есть как сущее абстрактный] предикацией или универсальностью, так и из-за привлекательности, с которой более всего сопряжено такое созерцание, так и, наконец, из-за виртуального содержания и причинности, из каковой делается, что такое познание Бога легко порождает познание иных вещей. Однако поистине такое точное и демонстративное познание Бога не может получаться через природную теологию, если прежде не познаны общие объективные содержания сущего, субстанции, причины и тому подобные, потому что мы не познаем Бога, если только не из эффектов и не под общими объективными содержаниями, когда сопрягаем с [ними] отрицания, которыми исключаем несовершенства. И потому не может делаться так, что метафизика есть мудрость под последним объективным содержанием [мудрости как познания Бога], если она не включает также и первое [т. е. знание сущего как такового]. А если измыслить метафизику, которая из первого и второго способа познания имела бы все какие бы то ни было необходимые для познания Бога и первично достигала и созерцала бы его, то хотя она и могла бы сказываться мудростью абсолютно, также если бы и не познавала специально об иных вещах ничего или же – очень мало, однако, была бы весьма несовершенной и увечной мудростью, которой было бы необходимо не знать или несовершенно затрагивать многие [вещи] также и о Боге; потому что, поскольку Бог познается из эффектов, то если мы не знали бы преимущественные эффекты, то было бы необходимо, чтобы также и познание самого Бога было умаленным. И из-за этой причины Аристотель заслуженно назвал не часть метафизики, но всю ее целиком мудростью просто, о каковой он же сказал, что она есть только одна, – в кн. VI «[Никомаховой] Этики», гл. 7, и Св. Фома, в ч. I–II [ «Суммы тео логии»], вопр. 57, арт. 2.