31. Каким способом мудрость возвышеннее всех иных интеллектуальных имений. – А потому, когда мудрость предпочитается всем иным интеллектуальным доблестям и даже интеллекту принципов, это может пониматься, во-первых, о мудрости, как она включает свои принципы и сравнивается с иными науками, насколько те также включают свои принципы и заключения; ведь именно так обычно рассматриваются науки, что берется из Аристотеля, II кн. «Метаф.», гл. 2, текст 5, где на это же обращает [наш интеллект] Фонсека. Сказывается же, что метафизика превышает иные науки, [что касается] достоверности как заключений, так даже и принципов, не единственно только сравнивая принципы к принципам, а заключения к заключениям; ибо так не было бы собственного сравнения науки с интеллектом, но либо науки с наукой, либо интеллекта с интеллектом, в каковом смысле также и одна частная наука может сказываться более достоверной, чем интеллект принципов, потому что она может иметь более достоверные принципы. А тогда должно понимать, что даже сравнивая метафизические заключения с собственными принципами иных наук, сказывается, что метафизика превосходит [те принципы] в достоверности, потому что ее рассуждение опирается на столь известные и достоверные принципы, что могло бы породить согласие даже более достоверное, чем есть простое согласие с некими принципами в иных материях; а также [это сказывается] из-за иных выше сделанных доводов.

32. Более неочевидное имение может быть более знатным более очевидного, а более недостоверное – более достоверного. – Либо же, во-вторых, и, пожалуй, даже яснее, может сказываться, что мудрость предпочитается интеллекту принципов по знатности и возвышенности просто, но не всегда по достоверности или очевидности, прежде всего, – относительно нас или по тому, как это есть в нас; ибо не всегда знатность имения или достоинство его самого, или же науки, взаимообращается с достоверностью или очевидностью; ведь христианская вера по ее субстанции или виду есть просто более знатная, чем природная метафизика, пусть и не есть такая ясная и очевидная, а природная философия есть более знатная, чем математика, – пусть и есть менее достоверная, – из-за знатности ее объекта, которая больше приносит к достоинству интеллектуальной доблести просто, [т. е. не относительно нас], как это обозначил Св. Фома в кн. I [Изложения на] «О душе», гл. 1, и в I ч. [ «Суммы теологии»], вопр. 1, арт. 5, к 1, где он приводит то [сказанное] Аристотеля в кн. I «О частях животн.», гл. 5: «Хотя мы и можем мало затронуть более высокие вещи, однако из-за возвышенности этого рода познания мы больше услаждаемся [этими], чем когда держимся всех тех, что сопряжены с нами». И, пожалуй, подобное же суждение имеется в кн. I «О небе», гл. 12. А потому мудрость или метафизика – если и не есть в нас более достоверная, чем интеллект, по крайней мере, [что касается] ее принципов, – есть, однако, просто более знатная и высокая, потому что затрагивает более знатные сущие и верховные причины сущих, а именно – Бога и интеллигенции, которые интеллект принципов не затрагивает согласно их собственным объективным содержаниям, но единственно только – согласно общему объективному содержанию понятия сущего и субстанции; ибо, пусть о Боге и интеллигенциях согласно себе суть многие через себя известные принципы, однако, относительно нас ничто не есть известное через себя; ибо, если уж то, что Бог есть, для нас не есть через себя известное, как мы покажем ниже, то намного менее – остальные, кои демонстрируются об этих вещах в метафизике. И так делается то, что об этих вещах мы ничего не познаем непосредственно через интеллект принципов, но единственно только – через мудрость, а потому мудрость есть более знатная, пусть и не будет более достоверной своих [собственных] принципов, по тому, как она существует в нас; потому что для большей знатности достаточно того, что она есть о вещах более простых и согласно себе более достоверных [даже] и с той достоверностью и очевидностью, которая может иметься через природный свет человеческого гения. Откуда, природное блаженство человека (что больше всего подтверждает это) состоит не в некоем акте интеллекта принципов, но в акте и созерцании мудрости, как сказывает Аристотель в VI «[Никомаховой] Этики», гл. 12, что так, как здоровье есть некоторое счастье тела, так мудрость есть счастье души; и потому там же он предпочитает ее благоразумию, ведь благоразумие относится к мудрости как к цели; ибо ведь благоразумность есть (как молвит он наилучшим способом) – попечительница мудрости; ведь она так управляет духом, чтобы сделать его умиротворенным и свободным от смятения, что более всего необходимо для созерцания мудрости; и то же он учит в кн. X «[Никомаховой] Этики», гл. 7 и 8.