33. А из этих явно также разрешение третьего сомнения, [что касается] его первой части; ибо должно сказать, что это учение есть более достоверное иных наук – не единственно только, [что касается] принципов, но и [что касается] заключений. Каковое же, если оно понимается пропорционально, есть несомненное, как я сказал, а именно, что принципы этой науки суть более достоверные, чем принципы иных наук, а заключения этой – заключений иных; ведь это последующее следует из того первого, ибо те заключения суть более достоверные, которые следуют из более достоверных принципов тем же родом вывода. А что принципы суть более достоверные, явно, потому что они суть более абстрактные и универсальные и первые из всех, как мы увидим ниже; откуда, они могут служить для демонстрирования неким способом принципов иных наук, как объяснено. А если же это сравнение понимается абсолютно и без сказанной пропорции, то есть, что эта наука согласно себе [как] целой и даже согласно ее заключениям превышает достоверностью иные науки согласно целому, которое в них есть, и даже [что касается] их принципов, то так это сравнение есть менее достоверное и не необходимое для знатности и совершенства мудрости. Однако, тем не менее, [и так оно] есть достойное одобрения, если мы говорим о собственных и частных принципах иных наук, – по тому, как они познаются нами; ибо едва ли обретешь хотя бы один [принцип], который бы узнавался нами из одного только познания терминов со столькой же достоверностью, сколькая может проявляться из принципов метафизики.

Каким способом метафизика есть более пригодная к учению

Каким способом метафизика есть более пригодная к учению

34. Четвертое условие мудрости, которое есть то, что она более пригодна к учению, Аристотель демонстрирует так, что «та наука есть более пригодная к учению, которая больше обращается в познании причин; ведь учат те, кои приводят причину каждой вещи». И [при этом он] молчаливо принимает, что это учение более всего обращается в познании причин; и так он и заключает, что она есть наиболее пригодная к учению, а потому и есть мудрость. И это же самое условие Аристотель объяснял почти во всей целиком 1 гл. этого Проёмия, или первой книги. Ибо, чтобы заключить, что к мудрости принадлежит исследовать высшие причины вещей, он, весьма далеко взяв начало [для аргумента], молвит, что люди природно устремляются к науке; ибо более всего на этом основании они предпочитают чувства; а в остальных же животных есть только познание чувств, но некоторые из них имеют также и память, и некоторое врожденное благоразумие или, скорее, – природное наитие и чутьё, а некие [животные] также причастны к некоторому способу обучения, однако никогда не получают совершенного опыта; человек же познает через чувства единичные [вещи], которые он не единственно только удерживает памятью, но также и сопоставляет между собой, и так он мало-помалу приобретает опыт, который обращается единственно только относительно единичных. Но через опыт он продвигается далее и разыскивает искусство, в коем уже познает и универсальные, а также разыскивает их объективные содержания и причины, поэтому тот, кто уже получил искусство, оценивается как более мудрый, чем единственно только опытный, потому что он [т. е. имеющий искусство] познает не единственно только то, есть ли вещь, так, как [познает] опытный, но также и – из-за чего [она есть], т. е. причину вещи. А потому (говорит [Аристотель]) мы считаем архитекторов более знатными [мастерами] и более мудрыми – тех, которые не только деятельны (что своим способом есть общее и для неодушевленных), но также и познают причины и объективные содержания вещей. И он тотчас присовокупляет то свойство, в коем обращаемся [ныне] мы, сказывая: И в целом знак мудрого есть – мочь учить; что может предоставить [лишь] тот, кто знает причины вещей, но не тот, кто опытен в одних только эффектах.