Ах да, бусы... Дошла очередь и до них... Вещь за вещью распродавала Яна свои украшения, чтобы спасти нас от долговой башни, от позора, от гибели.

Deus est spiritus. Я молюсь, молюсь всеми силами души и тела. Попадет ли моя стрела в ухо Богу? Прав ли рабби?.. Разве

сам он не сидит у источника вечной жизни и не поучает черпальщицу, усталую душу? Золото не течет, молитва о золоте не летит...

Мне вдруг хочется запомнить этот дом, и я, задумчиво глядя на рельеф, спрашиваю женщину, которая выходит из дверей:

— Как он называется?

Она, проследив направление моего взгляда, отвечает:

— «У золотого источника», сударь, — и идет своей дорогой.

Бельведер. Император Рудольф стоит, прислонившись к высокой стеклянной витрине, за которой в экстатической позе застыл северный человек; его закутанное в меха тело вдоль и поперек стягивают кожаные ремни, увешанные крошечными колокольчиками. Восковая кукла с раскосым маслянистым взглядом, в маленьких ручках — что-то вроде треугольника и еще какой-то непонятный предмет. «Шаман», — догадываюсь я.

Рядом с Рудольфом возникает высокая фигура в черной сутане. Явно пересиливая себя, неизвестный склоняется перед императором, отдавая обязательные, предусмотренные этикетом почести. Прикрывающая макушку красная шапочка выдает кардинала. Я догадываюсь, кто этот человек с застывшими в усмешке вздернутыми уголками рта: папский легат кардинал Маласпина собственной персоной. Кардинал начинает говорить, подчеркнуто обращаясь только к императору; острые, как створки раковины, губы то и дело на секунду-другую смыкаются, и эти паузы делают его и без того бесстрастную речь еще более холодной и размеренной:

— Вы, ваше величество, сами даете повод неразумной толпе, склонной упрекать вас в благоволении чернокнижникам, подозреваемым — и вполне обоснованно! — в пособничестве дьяволу, ведь ваше величество позволяет им беспрепятственно пере двигаться — не говоря уж о тех милостях, коими вы их осыпаете!— по вверенным вам католическим землям.

Орлиный клюв делает мгновенный выпад.

   — Чепуха! Англичанин — алхимик, а алхимия, мой друг, — это наука естественная. Вы, святые отцы, не удержите человеческий дух, который, познав нечистые тайны матери-природы, с тем большим благочестивым трепетом приобщается Святых Божественных тайн...

   — ...дабы уразуметь смиренно, что милость сия велика есть, — закончил кардинал.

Желтые глаза императора потухли, скрывшись под морщинистой

кожей усталых век. Лишь тяжелая нижняя губа подрагивала от скрытой насмешки.

Уверенный в своем превосходстве кардинал еще выше вздернул тонкие уголки рта: