Император молча кивает и небрежным движением худой руки обрывает поток моих почтительных приветствий. Указывает на стоящее рядом кресло. Я повинуюсь...
Повисает тишина, нарушаемая лишь вкрадчивым шелестом листвы. Взгляд, мимолетно брошенный мною из окна, окончательно запутал меня: какое-то совершенно неизвестное мне
место Праги. Где я? Крутые стены скал вздымаются над кронами вековых деревьев, едва достигающих высоты окна. Итак, мы в доме, расположенном на дне какой-то узкой расщелины или горного провала... «Олений ров!» — подсказывает внутренний голос.
Император медленно выпрямляется в кресле.
— Магистр Ди, говорят, ваша золотая нива дала столь обильный урожай, что теперь вы засеваете золотом пражские мостовые. Думаю, нам есть о чем потолковать, если только вы со своим компаньоном не отъявленные мошенники...
Я не проронил ни слова, давая понять, что оскорбления из уст, от которых не вправе потребовать удовлетворения, для меня пустой звук.
Император понял и досадливо мотнул головой.
— Итак, вы преуспели в королевском искусстве. Отлично. Таких людей я давно ищу. Так о чем вы хотели просить меня?
Я по-прежнему хранил молчание, невозмутимо глядя на императора.
— Экий вы, право... Ладно, зачем вы явились ко мне в Прагу?
Ответ мой был таков:
— Вашему величеству хорошо известно, что я — Джон Ди, баронет Глэдхилл, и у меня, в отличие от ярмарочных зазывал и суфлеров, нет тщеславных амбиций позолотить свое жалкое нищенское существование алхимическим золотом. От августейшего адепта я хотел услышать указания и мудрые советы. Что же касается Философского камня, то он нам нужен для того, чтобы трансмутировать тленную плоть.
Рудольф склонил голову набок. Сейчас он и в самом деле походил на старого беркута, который, нахохлившись, с непередаваемой, внушающей почтение скорбной обреченностью меланхолично смотрит в недосягаемое небо сквозь прутья решетки... «Плененный орел» — сравнение напрашивается само собой.
Наконец император бросает:
— Ересь, сэр! Единственная святыня, коей надлежит пресуществлять нас, христиан, находится в руках наместника Сына Божьего на земле, и имя ей: Святые Дары.
Слова эти прозвучали как-то двусмысленно: угрожающе и в то же время как скрытая насмешка.
— Истинный Камень, ваше величество, по крайней мере я так осмеливаюсь предполагать, равно как и облатка после освящения, — материя не от мира сего...
— Это все теология! — устало отмахивается император.
— Это алхимия!
— В таком случае Камень должен являться магическим