— А ты откуда знаешь такие подробности из его биографии?

— Папа мне рассказывал. Он ведь тоже из Мурованных Куриловцев.

После собрания Ваня Аксенов и Лева Альтман отправились домой вместе, им было по пути. Шагая по Петинке, они вслух возмущались выступлением Лифшица и радовались тому, что рабочие выгнали его с собрания, никто не захотел слушать.

Так они дошли до одноэтажного дома Коробкиных, пять его окон, выходящих на улицу, были освещены. Ваня, остановившись, спросил:

— Ты Кольку Коробкина знаешь?

— Кто он такой? Впервые слышу.

— Давай зайдем к нему. Когда-то мы вместе учились в трудовой школе, и хотя он нэпманский сынок, я все же делаю все возможное, чтобы обратить его в нашу рабочую веру.

— Да стоит ли заходить? Чужие люди, чужой дом.

— Пойдем, пойдем, он чудесный парень, ты сам убедишься. — Ваня с озорством дернул ручку колокольчика.

Дверь отворила мать Кольки, на ней было боа из перьев.

— Дома Коля?

Мать замялась, но откуда-то из глубины дома послышался голос Кольки:

— Кто там?

— К тебе Ваня Аксенов и еще один мальчик, — ответила мать.

— Пускай заходят.

Дама пропустила их в переднюю, и они с удивлением увидели на вешалке рядом с штатской одеждой командирскую шинель с ромбами на петлицах.

— Лифшиц! — шепнул Альтман.

— Похоже, — согласился Ваня. — Когда же он успел?

Вышел Коля и молча проводил гостей в свою пропахшую папиросным дымом комнату. Рядом с этой комнатой находилась гостиная, оттуда доносились приглушенные голоса.

— Давненько мы с тобою не виделись, Иван, — сказал Николай.