Собрание застучало ногами о деревянный пол, и сотни глоток во весь голос завопили:

— Долой! Долой!

Лифшиц, сразу ставший как бы меньше ростом, пытался что-то объяснить, но его никто не слушал, и ни одного слова его нельзя было разобрать. Прошла минута, две, три, а Лифшиц все не уходил с трибуны, терпеливо дожидаясь, когда уляжется буря протеста.

И тогда собравшиеся увидели, как, покачиваясь на ходу, вперед вышел мастер Гордеев. Он медленно приблизился к сцене, схватил трибуну вместе с Лифшицем и, подняв ее над головой, прошел через весь зал и вынес вон.

— Так-то оно лучше, все меньше вони, — отрапортовал Гордеев, вернувшись в зал. — Выбросил его к чертовой бабушке, прямо в снег. Жаль только, трибуну сломал — разбилась в щепки.

— Спасибо, Семен Васильевич. Может, хочешь высказаться? — спросил Гордеева успокоившийся председатель собрания.

— Не мастак я молоть языком, а вот слушать умные речи люблю, — признался мастер и опустился на свое место так порывисто, что застонал весь ряд кресел.

— Кто еще хочет слово? — улыбаясь спросил председатель.

— Разрешите мне… от комсомола, — сорвался Альтман. Кусая полные губы, Альтман вышел на сцену. Волнуясь, одергивая руками короткую курточку, он взглянул на Маштакова, встретился с его ободряющим взглядом и быстро овладел собой.

— Нет спора, в нашем городе знали Арона Лифшица как стойкого революционера, как первого председателя Революционного военного комитета. Именно поэтому фракционеры и послали его к нам. Будучи мальчиком, я тоже однажды слушал на площади его речь. Но того Лифшица, которого знала, уважала и даже любила Чаруса, уже нет. Тот Лифшиц сам сейчас загубил себя. Мы присутствовали при его политическом самоубийстве. Теперь есть другой Лифшиц, изменивший Ленину, изменивший партии, и прав был Семен Васильевич, когда вышвырнул его вон. Я хочу заверить старших товарищей, хочу заверить коммунистов, что комсомольцы-трамвайщики всегда будут верны генеральной линии партии.

— Молодец, Лева! — крикнул Гасинский.

Альтман устало спрыгнул с высокой сцены и сел в полутемном зале на свое место, рядом с Аксеновым.

— Ловко ты его отбрил, — похвалил Ваня, довольный резким выступлением товарища.

— Чему же здесь удивляться, я ведь сын парикмахера и должен уметь брить. Впрочем, Арон Лифшиц тоже парикмахерский отпрыск, из местечка Мурованные Куриловцы. Притулилось такое захудалое местечко невдалеке от города Каменец-Подольска, на всю Россию поставляло портных и слесарей-ремесленников, мастеров по изготовлению замков, лудильщиков. Он и к большевикам пришел из Бунда.