– Я свое сердце знаю: мне для родного своей крови не жалко, а не то что, что… Мы и для чужого куска-то не жалеем, а не то что для своей родной крови… Только было бы у нас…

– Да я знаю, что у вас как себе, так все есть, а не себе, так и нет ничего… Это мне дело знакомое… И я, бывало, захаживал к вам с нуждой-то своей, так с пустыми руками уходил… Я… отец, а не то что дядя…

– У самих нет, так негде взять…

– Нет у вас!.. Нет, вы, я думаю, из всех господских карманов удите… Остался ли хоть один господский двор, на котором бы милостыни-то вам не подавали?… Да вот погоди, увидим… а я наперед говорю, коли увидите, что у брата есть деньги, посмотрите, как станете увиваться да лебезить около него… А нет, так хоть бы его и на свете не было…

– Полно, полно, греховодник…

– Эх, да хоть уж сиди, да не говори со мной: не доводи до греха… Ему спокой надо дать… А либо шла бы уж домой: пока сонный-то, ничего не получишь, не выпросишь…

– Господи, экой язык ехидный… Кабы не родное было, неужто бы я стала сидеть… Бог ин с тобой, я уйду… коли уж ты этим меня попрекаешь… Видно, забыл и ты мою старую службу… Мало я на тебя работала… Господь тебя суди…

Прослезившись, Наталья Никитична вышла из избы брата. Жена Ивана тотчас же развязала тощий узелок с имуществом дяди. В узле оказалось две ситцевых поношенных рубашки, да старый, купленный, вероятно, некогда у татарина и засаленный до последней возможности, халат… больше ничего. И Александр Никитич и Иван вслед за любопытной женщиной взглянули на имущество гостя.

«Не много же добра-то привез…» – мелькнуло у всех у них в уме, но никто друг другу ничего не сказал, только вопросительно все переглянулись.

– Говорит жалованье из казначейства будет получать… – сказал наконец Александр Никитич, после нескольких минут безмолвия.

– Да велико ли? – спросил Иван.

– Говорит, велико…

– А как он да все-то вот этак будет… – заметила жена Ивана.

Александр Никитич ничего не ответил и только посмотрел на спящего брата.

– Наталья Никитична несколько раз приходила наведываться, не проснулся ли братец, но он почивал до самого вечера. Между тем Иван, отправившийся, по обыкновению, в Стройки погулять ради праздничного дня, нахвастал, что к ним приехал дяденька офицер, в больших чинах и жалованье из казначейства получает.

Харлампий Никитич проснулся уже вечером, потребовал квасу, потом захотел есть. Наталья Никитична стала угощать его чаем. Начались разговоры, расспросы о прежнем житье-бытье. Гость был мрачен и неразговорчив: жаловался на усталость и головную боль, держал тон высокомерный и повелительный. О прежней своей жизни объяснил, что он прошел огонь и воду и выстрадал всякую муку: 12 лет был юнкером по причине непредставления документов о дворянском происхождении, потом, вскоре после производства, по благородству своих чувств побил товарища офицера, за что был разжаловал в солдаты и послан на Кавказ, где опять выслужился, но стал очень тосковать… Начальство полюбило его за справедливость и строгий нрав, и он решился выйти в отставку и ехать домой…