– Поди купи на все… Да вперед мне не сметь противоречить… Чтобы всегда было, когда спрошу… У меня такой нрав… Получу пенсион – расплачусь. А чтобы у меня всегда было… Я без этого жить не могу… Потому тоскую и привычку получил… Дорогой деньги вышли, а выпить требуется… Да я сапоги с себя сниму, а себе удовлетворение сделаю… А вы мне стали препятствовать… Вы мужики, выходит… родственных чувств не имеете. Видите человека… Заслужил себе чин… Должны уважать… А еще моим жили сколько лет…

– Братец, да ты не беспокойся… Все будет по твоему приказу.

– Так, что же мне много, что ли, нужно… косушку-то?… Олухи…

– А вот что, братец, я тебя хотела спросить, – вмешалась Наталья Никитична, желая отвлечь его от неприятных мыслей. – Давеча ты започивал… спросить-то тебя нельзя было… все ли имение-то твое ямщик-то принес: всего один узелок…

– Много было… да дорогой меня обокрали…

– Обокрали?… Каким же это манером?…

– Так… И сам не знаю… Вынули, значит… Украли, да и шабаш…

– Ах ты, Боже мой… А много было?

– Мало ли было… Всем было вам гостинцы вез… Да платья две пары… Белье разное… Много всего…

– И все украли?…

– Чисто…

– Вот Божеское-то наслание…

– Что ты станешь делать… Вот теперь новое платье еще надо шить…

Наталья Никитична искренно ему поверила и горевала.

Но Иван принес водки. Харлампий Никитич выпил и повеселел. Головная боль и раздраженное состояние духа его прошли. Он несколько времени рассказывал родным о своих похождениях, и все слушали его с благоговейным вниманием, несмотря на то что этот рассказ был и несвязен, и бестолков, и полон противоречий. Харлампий Никитич много нахвастал про себя, но ему верили беспрекословно. И вся семья разошлась на этот раз успокоенная и довольная, что Бог возвратил ей такого заслуженного и почтенного родственника, который будет для нее и честью, и поддержкой. На этот раз изгладилось из души всех и первое неприятное впечатление от пьянства гостя: надеялись, что ведь не каждый же день это будет. А с дороги, и с усталости, и с прежнего горя, и с радости, что воротился восвояси, мог человек и закутить… А проспится – и пройдет…

На следующие за тем дни Харлампий Никитич уже объяснил себя окончательно.

Харлампий Никитич был, что называется, горький. Он давно уже страдал этим недугом и за него должен был расстаться со службой. Безрадостная, бесприютная, одинокая жизнь, без родственных связей, без всяких нравственных интересов, помогла развиться и укорениться в нем этой болезни. Врожденные, дикие инстинкты природы его, ничем не останавливаемые, поддерживали в нем эту страсть: Харлампий Никитич не мог уже существовать без водки. Мрачный от природы характер, при не возможности удовлетворить этой потребности, доводил его до крайней злобы, почти до бешенства. Весь остаток мыслительной способности его был направлен на средства добывания этого необходимого для его жизни продукта. По выходе в отставку он шлялся несколько времени по своим бывшим товарищам и знакомым, но мало-помалу и те стали отворачиваться от него. Харлампий Никитич вспомнил о доме, о родных и решился возвратиться к ним. Наполовину пешком, наполовину с возовиками совершил он свой дальний путь, истратил в дороге весь свой маленький запас деньжонок, вещь за вещью продал и заложил все свое платье, но за тридцать верст перед домом нанял пару лошадей, чтобы явиться на свою родную сторону приличным образом, достойным заслуженного поручика Осташкова, и не уронить себя сразу в глазах родных и соседей.