Между тем Никеша, перебраниваясь с братом, дошел вслед за ним до его гумна; там опять изъявил было намерение помешать ему сваливать рожь, но Иван только с угрозой посмотрел на него да примолвил: «Не связывайся лучше… видел давеча…»

Никеша согласился, что действительно ему связываться с братом не по силам, пошел было объясняться с отцом, но тот и говорить с ним не захотел, а Харлампий Никитич изъявил желание побить еще непокорного Никешку.

– Так, что же это такое? Что же это… Живым помирать, что ли… Живым в гроб ложиться… – говорил Никеша. Я коли к предводителю пойду… Жаловаться буду… Это жить нельзя.

– Поди куда хочешь… Поди… Жалуйся!

– Жаловаться?… Ты еще жаловаться?… – закричал Харлампий Никитич, вооружаясь чубуком. – Ты мне грубиянить… Жалуйся же, а я тебя изувечу…

Никеша должен был убежать от вооруженного дяденьки. На дороге к дому он встретился с возвращающейся из деревни Катериной.

– Что, батюшка? – спросила она его уныло.

– К предводителю надобно ехать… Жалобу произнести… Защиты просить… Что будешь делать… Это жить нельзя!

– Поезжай, батюшка, поезжай!

– Ну что, родимые, что? – спрашивала Наталья Никитична, охая и стоная, насилу дотащившаяся из поля домой, где после воплей и слез она вдруг почувствовала себя нездоровой, точно как бы кто ее избил, или будто упала она с большой высоты и разбилась.

– Ну что, родимые, отдали ли, разбойники?

– Нет, не отдают, да и нас-то избили… К предводителю сейчас поеду.

– Ох, поезжай, батюшка, поезжай… Ох, моченьки моей нет… Всю утробушку ровно верх дном поворотило… Ох, силушки моей не стало… тошнехонько… Эки времена пришли… Поезжай, батюшка, поезжай, радельщик… неужто своей родимый хлебец уступать?… Неужто их своей кровью кормить… Ох, батюшки мои… светы… О-ох… – Чувствуя себя совершенно больною, Наталья Никитична, по обычаю всего русского люда, залезла на горячую печь, несмотря на то что в воздухе стоял жар страшный.

Никеша проворно собрался в дорогу и отправился в путь. Но, прежде чем ехать к предводителю, он подумал сначала переговорить и попросить совета и защиты у своего ближайшего благодетеля, Паленова. Осташкову давно бы следовало побывать у него, чтобы узнать о сыне, но он боялся явиться, не зная, как объяснить свое бегство от Кареева, и потому откладывал поездку день за днем. Теперь он надумал оправдаться во всем неожиданным приездом и последовавшими за тем притеснениями дяди. К тому же он не знал, где в настоящее время Рыбинский: в усадьбе своей или в городе; по его мнению, Паленов это должен был знать вернее.

Из избы Александра Никитича увидели, как потрусил Никеша на своей бурке.