– Старательности моей было много, потому как пред вами, а наипаче того пред господином своим способы свои желал показать… Ну, вы ступайте теперь… там у меня в конторе с птенцом своим повидайтесь… А я сейчас…

– А что Николай Андреич, как?

– Насчет чего?

– Так, в здоровье своем… На меня не гневны?

– Не слыхал… теперь отдыхает… Подите, подождите меня… я в минуту…

– Иду, благодетель, я бу… Буду дожидаться…

– Там подождите…

Аристарх Николаич выждал, когда Осташков отошел на приличное расстояние, и продолжал переговоры с мужиками. Эти переговоры кончились тем, что мужики господскую рожь отнесли к себе, а Аристарх Николаич положил в свой кошелек несколько серебряных монет, как штраф с виновных, и дал обещание оставить их вину за собою, не доводя до господского сведения.

– Только из человеколюбия делаю… потому жалко человечества… – заключил он, получив деньги и уходя от мужиков.

– Погоди, дьявол, намнем мы тебе бока… попадешься когда-нибудь с бабами… девочник окаянный… мазаные виски… дьявол!.. – говорили между собою молодые ребята, провожая его сердитыми взглядами, между тем как тщедушный мужиченка шел вслед за ним и кланялся, упрашивая, чтобы он не покривил душой и не выдал их…

– Ну что тут: выстегают… – твердил он, поеживаясь.

Осташков не нашел в конторе своего сына. На большом столе, загроможденном счетными книгами и тетрадями Аристарха Николаича, лежала азбука и рядом с нею аспидная доска, исписанная какими-то каракульками; в углу стояла кроватка, на которую кинут был войлок, старенькое ваточное одеяло и грязная подушка; над нею на стене висел новый, сшитый, впрочем, из старого материала, сюртучок Николеньки… но его самого не было. Осташков подошел к столу, взглянул на аспидную доску, с улыбкою полюбовался на изображенные на ней каракульки, в которых сердце ему помогло отгадать чистописание сына, взял в руки азбуку, перелистовал в ней несколько листов, взглянул на обертку с одной стороны и с другой и бережно положил на прежнее место. Подошел Осташков к постели сына, пощупал рукою постель, поправил подушку – и ее также пощупал; снял с гвоздя новый сюртучок, посмотрел на него с лица, посмотрел с изнанки и опять повесил на прежнее место.

«Куда убежал, шельмец… – думал Осташков, ходя взад и вперед по комнате. – Вот баловень: учитель ушел – и он убежал… Нет, видно, страха нет; видно, не очень в строгости содержат… Дай Бог здоровья Аристарху Николаичу… А все бы надо посекать, чтобы больше страха имел… лучше: не так балуется… Ну-ка, постреленок, уж и читает… а!.. А я-то?… Ну, память лучше, память молодая… где же мне за маленьким поспеть… года мои ушли для того…»