Аристарх выскользнул первый, за ним садовник. Осташков повлек за собою Николеньку.

– Осташков, – крикнул вдруг Паленов, когда остался один в кабинете.

Осташков воротился.

– Не смей сечь сына… Он уже наказан довольно одним стыдом и страхом…

– Как можно, батюшка Николай Андреич, да я его, кажется, запорю за это… что он мог сделать…

– Тебе говорят: не смей сечь… Я не хочу… Ты не умничай, а слушай, что тебе говорят… В детях бывает болезнь воровства… Тут надобно действовать внушениями, нравственным влиянием, а не розгами… Теперь оставь его без внимания… покажи вид, что ты на него сердишься… не ласкай его… А ужо я его позову и сделаю ему наставление… он, кажется, боится меня и уважает… На него мои слова подействуют лучше твоих розог… Дай же мне только успокоиться… Садись…

– Ах, батюшка, благодетель вы мой… мне вас-то жалко… Измучили мы вас совсем…

– Ничто столько, Осташков, не мучит человека образованного, как окружающее невежество… Это наш бич… наше несчастье… Образования, образования… просвещения… вот чего нам нужно… Ну, что твое ученье… уж не выучился ли?…

– Полноте-ка, благодетель… Пришлось бросить…

– Как бросить?

– Да так… У меня в дому несчастие!

– Какое несчастие?

– Да пригнали ко мне домашние… к Аркадию Степанычу, ночью… Я так и уехал, даже и не простившись с ними, не поблагодаривши за хлеб-соль и за все ученье… Такая беда надо мной стряслася, что не знаю, что и делать… Вот приехал вашего совета да неоставленья просить… Не покиньте несчастных, заступитесь…

Осташков бросился в ноги Паленову.

– Ах, братец, я тебе говорил, чтобы этого не делал… Не забывай, что ты дворянин…

– Батюшка, да какой я дворянин… Приходится с голоду помирать…

Никеша рассказал всю историю встречи, ссоры с дядей и ее последствия.

– Так вот уж до чего я дожил, благодетель: трудовой хлеб отнимают отец с дяденькой… Научите вы меня, наставьте на разум: что мне делать?… Помогите в моей беде… – кончил Никеша.

Паленов принял живейшее участие в его рассказе. После вспышек гнева, и притом вполне удовлетворенного, обыкновенно он делался очень великодушен и чувствителен.

– Да это просто денной грабеж! – сказал он. – Ты должен сейчас же ехать к предводителю и просить его защиты. Он должен, он обязан вступиться за тебя… Это вопиющее дело… Неужели этот мерзавец, Рыбинский, не примет в тебе участия?… Но этого он не смеет сделать… Я тебе дам письмо к нему, в котором подробно объясню все твое положение и настоятельно буду требовать, чтобы он защитил тебя… Иначе я к губернатору буду писать, всю губернию на ноги поставлю… до министра доведу это дело… Погоди, я сейчас же напишу к нему официальное письмо, как дворянин, а не как знакомый,… Я так напишу, что он не посмеет не вступиться за тебя…