Пришел Аристарх Николаич.

– Нет, баловня-то… мало, видно, стегаешь, батюшка Аристарх Николаич… Видно, страху мало имеет… – дружелюбно говорил Осташков.

– Ндравственность не внушена сызмалетства, это от вас! – отвечал земский. – От меня он имеет внушения достаточные… Но страху ему не внушено, и что значит скромность и послушание к учению… К развратности имеет наклонности большие: как чуть не досмотришь… и убежит сейчас… нет того, чтобы собственную свою пользительность понимал, что значит ученье…

– Молод еще, батюшка, глуп…

– Нет, уж это ваше воспитание было такое не на благородную позицию… Развращенность в нем вижу большую насчет манер, разговора, в бережливости своего костюма, а также насчет чистоты рук… С детства ему этого не внушено, а он, чтобы перенимать – понятия имеет малые, а мои внушения забывает… и через это самое теряет и во мнении… Теперь вон господа также требуют его к чаю и к обеду… и барыня в обиду себе принимает, что с господскими детьми он садится наряду и в развращенном виде… также и насчет обращения: не может деликатность в разговорах показать… и этакие слова, которые самые в господском обыкновении необыкновенные, позволяет себе в присутствии произносить… что же может быть из этого для господских детей приятного?… Вот и сбегают… так, что барыня даже всякое обращение своим господским детям с ним запретила… Ну а изо всего этого и для меня неприятность… потому как будто мало моего внушения… неприятно!..

Аристарх Николаич, с выражением глубочайшего неудовольствия на лице, потряс головой и поправил виски. Осташков уныло опустил глаза в землю.

– И сколько я для него своего беспокойства потерял, так это можно сказать, что не то что за целковый какой-нибудь…

– Аристарх Николаич, Аристарх Николаич, скорее, к барину… – перебил его вбежавший комнатный мальчишка. – Да скорее идите… гневается…

– На кого?… – торопливо поднимаясь и поправляя виски, спросил земский.

– Да и на вас… Вашего-то барчонка садовник в ранжерее поймал… Фрукты там воровал… К барину его привел.

Аристарх Николаич, суетливо одергивая и застегивая сюртук, с упреком взглянул на Осташкова. Тот побледнел и, поднявшись с места, стоял ни жив ни мертв.

– Пойдемте и вы вместе… – сказал Аристарх Николаич, сделавший было несколько шагов к дверям и вдруг сообразивший, что если теперь явится Осташков, так, может быть, весь гнев господина и обрушится на отца, а личность его, воспитателя, может быть, останется в стороне.

– Пойдемте же… – повторил он настоятельно.

– Да уж идти ли мне теперь, Старей Николаич, – робко спросил Осташков: не лучше ли после, обождавши?…