– Не узнали, Марья Алексевна… Я Осташков… Сашенькин отец…

– A-а… не признала и есть… Что вы, почто?… Али дочку-то проведать?…

– Да, Марья Алексевна… И на дочку-то поглядеть… Что она, как поживает?

– У-y, надоела… Баловень такая, не приведи Господи… Точно на ней на огне все горит… Не поспеваешь мыть да ушивать… Ну ее… Шаловлива больно…

– Так вы бы, матушка, ее останавливали… Не давали шалить-то… А когда и за ухо, коли не слушается…

– Ну, уж куда тебе тут за ухо… Сама барыня балует… Остановы ни в чем нет… Что хочет девчонка делает… Никогда к месту не посадит… А когда надоест, толкнешь али вернешь, – так побежит, нажалуется: Маша, говорит, прибила… Барыня гневается… Нет, нечего, надоела… надоела…

– Неприятно мне это слышать… Что же, неужели и ученья никакого нет?

– Да учит ее барыня когда, это на языке говорить… ну, и учитель поряжен, в книжку учит… Да мало… Что это за ученье… Востра больно… Ее бы надо хорошенько присадить… А то что: часа в сутки не посидит за ученьем-то… А тут и места не знает… Нет, кабы моя воля была, так я бы ее за иголку присадила. Пускай бы к шитью привыкала… Все бы лучше не баловалась…

– А спит еще она?… Или уж проснулась?…

– Проснулась… Вот сейчас послала Уляшку одевать ее…

– Нельзя ли мне как ее поглядеть?…

– Отчего нельзя… можно… Она ведь в особливой комнате спит… Пойдемте, я проведу, пока господа-то не встали… Вы с ней и посидите… Да поговорите ей, чтобы не больно баловалась-то…

– Как не поговорить, Марья Алексевна, поговорю… Да не лучше ли сюда позвать. Как бы не прогневались Юлия Васильевна, что я в те комнаты пойду…

– Да чтой-то… ничего… Чай, ведь отец… не чужой кто…

– А Афанасия Ивановна спят еще?…

– Спят еще… Пойдемте…

– Пойдемте… Да вы мне повестите, как кто из господ проснется…

– Хорошо… Я-то забуду, пожалуй… Вы Ульяшке накажите… Она лучше скажет…

У Осташкова радостно сделалось на сердце, когда он, вслед за Машей, вошел в светлую, чистую комнатку, которую занимала его Саша, и услышал ее звонкий и веселый говорок. Она лежала на чистой, мягкой постельке, за кисейным занавесом, и что-то весело болтала с Уляшкой, которая сидела у нее в ногах.

«Вот Сашеньке видно, что хорошо житье… – мелькнуло в голове у Осташкова. – Слава Богу!..»