– Полно, полно, старушка, полезай себе на печь… Бог даст, все поправится… – успокаивал ее окончательно размягчившийся Паленов. – Еще кланяться вздумала: смотри-ка, какая ты хворая, еле на ногах держишься…

– Эх, родимый, укатали бурку крутые горки… Недавно ведь я этакая-то стала… Они же, изверги, видно, меня испортили… Вдруг ничто приспичило… На поле сысталось… С Ванюшкина, видно, глаза… Либо уж напустили что-нибудь на меня с ветра… Ох, силушки моей нет… Попортили, злодеи…

– Полно, старушка, этого не бывает, не говори вздору…

– Думается, кормилец, думается, родимый… Ведь с этого самого случая, как из-за хлебца с Ванюшкой на поле поругалась… С того самого раза ровно что в меня вступило… Ну ноет в утробушке… Нет моей силушки, да и на, поди…

– Да, батюшка, с того самого раза, как с поля пришла в те поры, так в себе и почувствовала… Да вот все хуже да хуже… – подтвердила Катерина.

– Что же вы чайком-то дорогого гостя не потчуете… Ох! – заметила Наталья Никитична. – Ох… А я, батюшка, опять на печь… уж не обессудь… В тепле-то лежу, так ровно полегче… А уж ноженьки не держат… Нет, не держат… Особливо, как что… раздумаюсь про горесть свою, али перемогусь… так и хуже… Ох, уж не взыщи…

– Поди, поди, старушка, ложись.

Наталья Никитична опять залезла на печь.

Никеша с Катериной начали угощать дорогого гостя чаем, рассказывая о своих нуждах и жалуясь на свою горькую долю, прося защиты и помощи. Паленов обещал и то и другое.

Когда он опять вместе с Никешей отправился в обратный путь, Харлампий Никитич, уже совершенно пьяный, сидевший у избы брата вместе с Иваном, проводил их хохотом и ругательствами. Паленов, в ответ на это, выразительно погрозил ему пальцем, а Харлампий Никитич со своей стороны показал ему чубук.

V

V

Дня через три после описанных происшествий Паленов рекомендовал Осташкова и Николеньку смотрителю уездного училища своего городка. Смотритель, маленький кругленький человек, с гладко прилизанными волосами, с рабски угодливым, подленьким выражением лица, но лукавыми и злыми зелеными глазками и красным утиным носом, видимо, считал за особенную честь посещение такого богатого помещика, как Паленов, но старался сохранить достоинство и независимость главы местных педагогов, особенно пред лицом будущего свое воспитанника. Вследствие этого, раболепно и с подобострастною улыбкою выслушивая слова Паленова, важно развалившегося на диване, он мгновенно изменял выражение лица и внушительно хмурил брови при взгляде на Осташкова и его сына, стоявших перед ним. Ни в одном из наших сословий, и до очень ближайшего к нам времени, не было так развито чиновничество со всем своим мелким чванством, самоуничижением и деспотизмом, как в ученой братии низших и даже средних учебных заведений. Ни один губернатор на последнего приказного земского суда, ни один барин на своего лакея не смотрели с таким презрением, с таким сознанием безответственной власти, как наставники на своих учеников; ни один правитель канцелярии, ни один полковой командир не требовали такой субординации, не старались так запугать своих подчиненных и не наслаждались столько страхом, внушаемым их личностью в подчиненных, как смотрителя, инспектора и директора в воспитанниках подведомственных им учебных заведений. И, может быть, нигде во всем русском царстве не заботились столько развивать идеи самоуничижения, рабской безответной покорности и подлого шпионства, нигде не чувствовался такой деспотизм власти, как в этих рассадниках общественного образования, как любили называть учебные заведения наши педагоги…