– Да, он может читать, хотя, конечно, не бойко, начинает и писать… Да я вам скажу: и это удивительно. Ведь он учился не больше пяти недель… Правда, его учил очень талантливый малый, мой конторщик, и руководствуясь особенной системой, которую я сам изобрел и которую не дурно бы применить во всех приходских училищах… Впрочем, об этом я буду писать к министру, с которым я в очень хороших отношениях…

Смотритель подобострастно улыбнулся и одернул на себе вицмундир.

– Это действительно редкость большая, чтобы в такое короткое время… – подтвердил он.

– Ну-с, так я надеюсь, что он будет принят?… – спросил Паленов, вставая.

– Помилуйте, непременно… За особенное удовольствие…

– Если он немного не бойко читает и плохо еще пишет, так вы прикажите там вашим учителям, чтобы они особенно им занялись… Видите ли, я отдаю его к вам в училище только на год… чтобы приготовить его для поступления в гимназию… Вы так его и приготовляйте…

– Очень хорошо-с… А в училище не угодно зайти?…

– Пойдемте, пойдемте…

– А вы подождите меня здесь… – обратился смотритель к Осташкову, уходя.

С важностью прошел Паленов по училищу, внушительно поговорил с учителями, дал несколько советов о способе преподавания, заметил необходимость дать уездным училищам направление более практическое, реальное, о чем обещал при свидании поговорить с министром, также посоветовал изменить устройство классных столов, зашел в библиотеку, где стоял никогда не отпиравшийся шкап с книгами, которых никто не читал, похвалил порядок и чистоту, и, прощаясь с смотрителем, сказал, что он отправляется в губернский город и там, при встрече с директором, почтет обязанностью отозваться об училище с самой выгодной стороны, при чем смотритель как-то совершенно расцвел и, униженно раскланиваясь, даже помог Паленову надеть шинель, несмотря на то что ее подавал сторож. Воротился смотритель домой к Осташкову уже совсем другим человеком: подобострастие и унижение исчезли с его лица; на нем выражались взамен того важность, недоброжелательство и какая-то язвительность во взгляде его злых кошачьих глазок, за что ученики называли его обыкновенно ехидной.

– Ну… Так как же вы… дворянин, а крестьян не имеете?… – спросил он Осташкова.

– Что делать, батюшка… Прадеды наши все свои души поистеряли…

– Как же?… Чем же вы существуете?

– Да чем?… Землю имею, обрабатываю… А больше того благодетели не оставляют… Вон Николай Андреич, дай Бог здоровья, первый благодетель… а также и другие прочие из господства…

– М-м… А в службе не были?…

– Нет, батюшка, Бог не привел… потому родители мне грамоты не дали… темным человеком оставили… Вот уж дети, Бог даст, в службу пойдут… за меня… коли науку примут… Вот не оставьте, батюшка этого… Желаю наследовать его наукой…