– Зачем, ваше благородие, вырываться… Мы подушевно пойдем… во всей любви…

Толпа некоторое время с любопытством провожала Парашу с десятским, который продолжал издеваться на ее счет, возбуждая смех даже в тех самых, которые за минуту жалели о бедной плачущей женщине. Параша шла за десятским молча и как будто бессознательно.

У самых ворот квартиры письмоводителя она, впрочем, спросила десятского:

– Куда же меня отправят?

– А вот узнаешь, – отвечал десятский с привычной полицейской таинственностью.

Параша знала письмоводителя. В былое время, до знакомства Рыбинского с лесничихой, он даже заискивал ее расположения: бывая в усадьбе предводителя, всегда заходил к ней, свидетельствовал ей свое уважение и убедительно просил осчастливить его дом своим посещением, если Парасковье Игнатьевне как-нибудь случится быть в городе. Поэтому Параша тотчас узнала письмоводителя, как только десятский привел ее к нему. Письмоводитель, напротив, смущенный неведением о дальнейших судьбах Параши, затруднялся, как держать себя с нею, и считал благоразумным на всякой случай отделываться молчанием.

– Куда же вы меня теперь отправите, Иван Кондратьич?… – спросила Параша у письмоводителя.

– В усадьбу… – лаконически отвечал письмоводитель.

– К барину?…

– Да…

– А оттуда куда?… Там что со мной сделают?…

– Уж этого я не знаю… это как будет угодно Павлу Петровичу…

Параша уныло опустила голову.

– Вот вы меня в гости-то звали к себе, Иван Кондратьич, – сказала она через несколько времени с горькой улыбкой. – Вот я и попала к вам в гости… Вот какая гостья… не нарядная…

Параша залилась слезами. Письмоводитель притворился как будто и не слыхал ее слов. Он торопился отправить Парашу, чтобы скорее выйти из затруднительного положения. Впрочем, желая выказать как можно больше усердия к начальнику и опасаясь, чтобы Параша не бежала с дороги, он решился сам проводить ее. Скоро кибитка парой стояла у ворот, и он предложил Параше ехать. Та повиновалась беспрекословно. Дорогою письмоводитель упорно молчал и был искренно рад, что Параша со своей стороны тоже не прерывала молчания.

Рыбинский еще не спал и был в самом дурном расположении духа, когда ему доложили о приезде письмоводителя. Несколько часов назад он получил из губернского города письмо с нарочным от одного благоприятеля, губернаторского чиновника, который уведомлял его, что губернатор назначил над ним следствие по жалобе Осташкова и по доносу Паленова, следствие о противозаконных будто бы его действиях и предосудительном вообще поведении. Рыбинский был взбешен и разъярен, как лев. Самолюбие его и гордость были оскорблены.