— Мне не больно, отвяжись!

Но однажды, вернувшись домой раньше обычного, он кинул в самый дальний угол избы кошелку, в которой брал еду в поле.

— Баста! Я вам больше не работник, — сказал Аво.

Было это вечером. Мы сидели возле очага за ужином. Ни мать, ни дед не обратили внимания на эти слова.

— Садись, садись, Аво-джан. Вовремя пришел. Поешь горяченького, — захлопотала мать.

— Спасибо, мама, я сыт, — ответил Аво, отстраняясь от полосы света, идущего от очага.

— Молодец Вартазар! Я вижу, он балует вас… — оторвавшись от еды, начал было, по обыкновению, подшучивать дед, но по какому-то наитию остановился на полуслове. И хотя брат находился на почтительном расстоянии от него и темнота скрывала следы жестоких побоев, дед, взглянув на него, потемнел.

Мать поставила чашку на край паласа — место, где обычно сидел Аво.

— Подсаживайся, бала-джан. Ешь, родимый, сегодня у нас хороший суп. С маслицем и картошкой.

Аво все дальше отодвигался от света. Казалось, он боялся, что вот-вот его накроют на самом ужасном и постыдном деле.

— И что это ты, право, выдумал: сыт! — увещевала мать, ничего не подозревая. — Кто в наши дни так добр, чтобы накормить чужого человека? Может, твой Вартазар? Прах ему на голову! От шиповника скорее можно ожидать урожая винограда, чем от него доброго дела. Садись, садись, бала, ешь, остынет!

Дед в сердцах бросил ложку, расплескав недоеденный суп.

— Какая ты надоедливая, сноха! И чего ты пристала! Что он, в гостях? Если говорит, что сыт, значит, чем-нибудь да попотчевали.

Суп Аво остался нетронутым, деда — недоеденным. Мать вздохнула, стала убирать посуду. Она все еще не догадывалась.

Утром, чуть свет, мать, по обыкновению, принялась будить Аво.

— Чего тебе, мама? — отозвался Аво.

— Как чего, бала? — продолжала мать трясти его за плечо. — Петухи уже третий раз кричат, вставай.

— Пусть кричат хоть десятый раз, я все равно не встану.

— Как не встанешь, бала, а работа?

— Я же сказал, мама, на работу не пойду. Хоть повесьте, не пойду!