Боюк-киши обнял деда за плечи:

— Вода уходит, камни остаются. Много пережили мы с тобой, уста, переживем и это.

Дед наконец вышел из оцепенения:

— Турки, говоришь? И это испытание свалится на наши плечи?

Мать судорожно обхватила меня и Аво, прижалась к нам, сдерживая рыдания.

— Мы не оставим вас в беде. Заранее дадим знать, — пообещал Боюк-киши.

Он отвел деда в сторону. Послышался еле уловимый шепот. Слов нельзя было разобрать, но по суровым лицам говоривших можно было догадаться: дела наши очень плохи.

Сразу вспомнилось все слышанное о зверских расправах, о Сасуне, где турки, согнав в поле женщин и детей, пустили по ним свою конницу.

Я взглянул на вздрагивающие плечи матери и подумал: «Что теперь будет?»

В окно ворвалась пьяная песня. Когда она стихла, дед сказал:

— Спасибо тебе, кирва. Век не забуду твоей милости. Настоящий ты человек! Спасибо! Теперь беги… Постой, я выгляну, нет ли кого, — засуетился он.

Тихо отодвинув засов, дед приоткрыл дверь. В образовавшуюся щель черным вихрем ворвался человек.

Когда он вышел на середину избы, куда доходил слабый отсвет от очага, мы вскрикнули. Это был Карабед.

Увидев Боюк-киши, он усмехнулся, самодовольно потирая руки.

— А я думаю: «Куда это смертник идет?» Оказывается, к другому смертнику. Хороший улов, крупная рыба попалась! — поглядывая то на Боюк-киши, то на деда, радовался Карабед. Затем, как рукой смахнув с лица улыбку, кинул деду: — В такое время с азербайджанцами якшаться? Не простит тебе Тигран-бек этого, голубчик. Уж будь покоен!

Ни живы ни мертвы, мы смотрели на Карабеда. Провались оно, это одутловатое лицо с большими и частыми ямками от оспы, с глазами, налитыми кровью!

Но что это? Темные оспины, будто наполненные черной, застывшей кровью, вдруг порозовели. Лицо Карабеда медленно принимало обычный цвет, как палец, замотанный ниткой, когда его освобождают от перевязки. На нем даже появилась улыбка. Не улыбка, а тысячи улыбок.

Мать стояла у кастрюли и показывала Карабеду целого, нетронутого петушка. Она вертела его в руке, держа за ножку. Из среза выглядывал темный кизиловый фарш.

— Амнистия вышла тебе, старик, сгинь с глаз! Я тебя не встречал, ты — меня, — сказал он деду.

Деда и Боюк-киши только и видели.