Неподалеку стоял дед и своим перочинным ножом водил по бугристому глянцевому оселку.

Дед протянул мне отточенный нож, но я сделал вид, что не замечаю.

На крыльцо вышел Аво. Дед поманил его пальцем.

Дальше я ничего не видел. Мать сунула мне в руки завтрак, и мы с дедом вышли со двора. Только на улице я, не выдержав, оглянулся. Посреди двора красным комочком лежал наш петушок. Одним крылом он двигал в воздухе, будто прощаясь с нами…

Я смахнул набежавшую слезу, а дед сказал:

— Легкая рука у нашего Аво. Сразу видно — не для убийства она.

День прошел незаметно. Солнце еще не закатилось, и от него в гончарной пятнами лежал свет, когда дед начал собираться.

— Кончай, Арсен. Петушок давно ждет нас. Отужинаем сегодня как люди.

Вот и вечер. Клубится над открытой кастрюлей белый пар. Мать в облаках пара разливает суп.

— Ешьте, потом дам мясо.

Ужин был действительно на славу. Сперва суп, потом мясо. Как у богатеев.

Мы были увлечены едой и не заметили, как отворилась дверь и на пороге показался Боюк-киши.

Дед, отодвинув миску, направился навстречу, захлопнул дверь, закрыл ее на засов и только тогда подошел к Боюк-киши.

— Чего явился, кирва? Погибели хочешь? — тревожно прошептал дед.

— Ничего не поделаешь, уста, пришлось рискнуть, — проговорил Боюк-киши.

Мы застыли в тревожном ожидании.

— Беда случилась, — продолжал он. — Мусаватисты решили пустить турок в Нагорный Карабах.

Сраженные этой вестью, мы с Аво бросились к матери. Боюк-киши, чтобы приободрить нас, добавил:

— Не беспокойтесь, Гатыр-Мамед со своими партизанами идет на помощь Шаэну. В горах отсидитесь, пока они с турками справятся.

Дед поднял голову. Никогда мы не видели его таким: лицо серое, на широком лбу глубоко залегли морщины.