Он и в гробу казался живым, как всегда, с насмешливо приподнятой острой бородой. Казалось, вот-вот он встанет и, поманив пальцем, скажет:

— А ну поди сюда, голова…

Брызнули слезы. Я вспомнил все: дом на окраине села, голос учителя, его желтое лицо. Вспомнил палец парона Михаила, показывающий стражникам на дверь, его голос, неожиданно твердый и властный: «Вон из класса, милостивые государи!» Я видел полки с книгами, тихие сумерки и красные потрескивающие угли камина.

Мир праху твоему, добрый наш учитель!

*

Яростный трезвон церковных колоколов обрушился на Нгер. Было раннее утро. Еще не все в Нгере проснулись, но уже папахоносцы врывались в дома и прикладами выталкивали людей.

Нашу семью тоже выгнали на улицу.

Еще с вечера пришла к нам Мариам-баджи, а вместе с нею страшная весть: дашнаки завтра собираются казнить двух партизан. Всю ночь никто в доме не смыкал глаз. Даже Аво. Он ворочался с одного бока на другой. Мать всхлипывала, а дед, громко выругавшись, сказал:

— Управы нет на этих людоедов!

До самого утра огонек трубки деда мерцал в темноте. Но все же где-то в уголке сознания притаилась и надежда: а может, обойдется, может, Мариам-баджи со страху наговорила.

Когда на рассвете раздался яростный звон церковных колоколов и ворвался Карабед с криком: «Выходи!», я вдруг почувствовал, как внутри что-то словно оборвалось.

Внезапно дрожь охватила меня. Я еле натянул трехи, не зашнуровав их до конца.

— Пошевеливайся, пошевеливайся! — кричал с порога Карабед.

Дед долго искал в проеме окна мешочек с табаком. Так и не найдя его, он вышел без шапки, бледный, с потухшей трубкой в зубах. На улице мы лицом к лицу столкнулись с семьей Апета. Ее гнал впереди себя Самсон. Тетя Нахшун обняла мою мать. Они шли плечом к плечу, у обеих были красные от слез глаза. Дед пошел рядом с Апетом, не проронив ни слова. Васак что-то хотел сказать, но не смог: зуб на зуб не попадал. Я тоже молчал.

Вот и Зеленая балка, посреди которой возвышалась виселица, точь-в-точь такая, какую я видел в Шуше.

К месту казни сгонялись люди. Кто-то крикнул:

— Ведут!

Толпа расступилась. В образовавшемся просвете показались два человека со связанными за спиной руками. Один из них — высокий, в длинной залатанной рубахе, подпоясанной веревкой. Широкое лицо его заросло густой черной щетиной. Другой — маленький, тщедушный, в такой же рваной рубахе.

Взглянув на него, я обмер. Это был уста Сако. Я кинулся искать Айказа. Расталкивая людей, пробился я к нему. Тесным кольцом окружили Айказа ребята нашего тага.

Громко, на всю Зеленую балку, какой-то дашнак выкрикивал слова приговора, прерываемые глухими причитаниями женщин.