Но я не слушаю больше Сурика. Ну его со своими вечными подозрениями.

Среди толпы я наконец увидел Каро. Он стоял, высокий, худой, смущенный от всеобщего внимания. На нем была все та же гимназическая форма, за лето достаточно потрепавшаяся и вся в красках.

«Берлинская лазурь», — почему-то вспомнил я, и мне стало жаль Каро: — Зря ты, учитель по склонениям, ввязался в это дело. Ты все-таки сын винодела, тебе могут не поверить.

Дядя Саркис молчал, а разная ребятня донимала вопросами:

— Кто тебе это сказал? Откуда ты взял это, Часовой?

— Знаю. У дашнаков подслушал.

— У дашнаков подслушал! Так и дашнаки доверились тебе! При тебе такой разговор?

Каро оперировал как мог.

— И вовсе не при мне. Пришли к отцу закусить, выпить перед операцией и проболтались. Чего тут такого.

— Эх ты, виноделов сын. Чего тут такого?

Теперь все, у кого есть уши, обступили Каро.

— Когда нападение?

— Сегодня ночью.

— Где?

Каро замялся, усиленно напрягая память.

— На кончике языка, а никак не вспомню.

— На кончике языка, — передразнил кто-то. — Такими вещами не шутят, берлинская лазурь. На кончике языка…

— Да что вы пристали к человеку? Он все же городской.

Названия наших мест он может и не знать. Вот если бы речь шла о берлинской лазури. Что с чем смешать? Или угощать нас отцовским вином…

— Ребята, — ехидно пискнул Сурик. — Да чего вы сына винодела слушаете? Забыли, какой он нам номер отколол недавно, примкнув к гимназистам? Может, он и сейчас заодно с ними? Может, все это сам придумал? Или дашнаки подослали его к нам? Фиг его знает. Яблоко от яблони, как говорится…