Из-под копыт коня взметались брызги воды и грязи.

Наконец вдали показалась горная вершина, покрытая клочьями тумана. Потом гора выплыла вся, до основания, обнажив на склонах пустыри, огороды, узкие полосы сжатых полей, прожелть на деревьях.

В стороне, в лощине, промелькнули дома. Селение Нинги!

Я повернул лошадь и во весь опор помчался к горе.

Сердце колотилось. Оставалось проехать пустяк — маленькую полянку, потому рощу, опять полянку, и я у партизан. Сейчас увижу Азиза, Сашу, Али, буду говорить с Шаэном!

Вдруг впереди между стволами тутовников показались три человека в черных папахах. На спинах их блеснули винтовки.

«Папахоносцы!» — мелькнуло в голове.

Я мигом всунул руку в косынку на груди.

Заметив меня, солдаты зашевелились.

— Стой, недоносок! — раздался окрик.

Я осадил взмыленного коня. На мне была гимназическая форма. Я мог сойти за сына богача, но все же испугался. А вдруг догадаются, какой я богач! К счастью, конь привлек внимание дашнаков, и они не заметили моего испуга.

Приободрившись, я приложил руку к фуражке, как это делают гимназисты, и выругался:

— Фу, дьявол, кругом как в черному аду, ничего не разберешь!

— А ты куда? — спросил уже мягче человек в бешмете.

— Да мне в Нинги надо, к костоправу.

— Мушег, — сказал человек в бешмете, видимо главный среди них, — покажи гимназисту дорогу да посмотри, не едут ли наши.

От сердца отлегло. Значит, обогнал дашнаков.

Тот, кого назвали Мушегом, здоровенный детина, в надвинутой на лоб черной папахе, вывел меня на дорогу.

— Во-он Нинги. — Он показал рукой на селение, видневшееся между складками гор. — Туда и скачи.

И добавил строго: