— О чем ты, Арфик? Я никого не видел!

Но Арфик продолжала:

— А как Шаэн? Спарапет? [71] — допытывалась она.

«Ах ты, сорока, — так и хочется влепить ей в глаза, — заладила: «хмбапет», «спарапет». Да там таких чинов и нет. Это у дашнаков твоих «хмбапеты» и «спарапеты», а партизанам на них наплевать».

Верный клятве, я молчу. Что она поймет? Девчонка! Пусть она себе свою серу жует. И в самом деле челюсти Арфик вдруг задвигались. Значит, во время разговора она держала липучку под языком.

Арфик продолжала тараторить. В темноте так и сверкали ее быстрые лисьи глазенки.

— Ну, скажи, хмбапет или спарапет?

— Генерал, — вырвалось у меня, — а если надо бывает — стреляет из пулемета. У партизан пушек и пулеметов — тьма. Куры не клюют.

— Ой, ты! — обрадовалась Арфик.

Я вдруг перепугался своей откровенности.

— Арфик, — сказал я, — Мариам-баджи я дал слово ничего о твоем отце не говорить. Поклянись, что ты не выдашь меня.

— Клянусь.

Она отбежала, но остановилась, снова вернулась и, припав к моему уху, зашептала:

— Не обидишься, если я скажу об отце только Асмик? Ты же знаешь, какая она!

— Ладно, скажи уж, — разрешил я, — только насчет пушек ни гугу. Военная тайна.

— Хорошо, — согласилась Арфик, — с места мне не сойти. Только об отце.

Она снова поклялась и, сорвавшись с места, побежала вдоль улицы. Короткая юбка хлопала по ее худеньким ногам.

VI

То, чего больше всего боялся дед, свершилось: к нам нагрянули турки. Это случилось под вечер, через неделю после моей поездки к партизанам.

Из гончарной пришел дед. Против обыкновения, он пришел очень рано. Такое с дедом редко бывало.