— Проделки? Какие проделки, Мариам? — сердито спросил дед. — Если ты имеешь в виду то, что он натаскал себе камня немного больше, чем мне, или свое поле распахал раньше да получше, это уж моя забота. Кому какое дело?

— Кому какое дело! Всегда так: свои пороки сзади, а чужие спереди торчат, — поджала губы Мариам-баджи. — Твой кум взялся пахать исполу, как какой-нибудь Вартазар, а ты говоришь — кому какое дело?

— Постой, постой! Что за исполу? Слава богу, это слово мы схоронили в одни день вместе о именем Вартазара.

— Послушай, Оан, — в упор сказала Мариам-баджи, — неужто он так обвел тебя? И ты вправду не знаешь, что Мухан собирается исполу пахать Баграту?..

*

Был вечер, Мухан, по обыкновению, зашел перекинуться с дедом словом. Он долго толковал о том о сем. Дед дал ему разговориться. Когда Мухан затеял уже без всяких обиняков разговор о льготах, дед вдруг вскинул голову, щелочки его глаз сузились, как обычно, когда он собирался кого-нибудь поносить:

— У козла не выросли рога — говорят, козленок. Вот и исполу стал драть с людей! В вартазары метишь, Мухан! — Разгневанный, он зашагал по избе. — Все вижу, Мухан. И то, как руку запускаешь в мой карман и в чужие. Знаю и жду, что образумишься. Нам с вартазарами не по пути.

После его ухода дед сказал, как всегда обращаясь к матери (этого еще не хватало, чтобы он с нами, с сосунками, разговаривал как с взрослыми! По крайней мере, так он считал):

— Кто мог подумать, что наш Мухан, выбившись из вековечной нужды, в мироеды запишется? Недаром говорится: пусти скрягу в сад, он сливу с косточкой съест.

Попадись только деду под руку в такую минуту!

*

В заброшенном срубе, в бывшей нашей школе, мы продолжали по вечерам собираться. Шли репетиции.

Я по-прежнему суфлер. Но меня не покидает мечта когда-нибудь получить роль. И я получу. Непременно. А почему бы нет? Ну, посмеялся, не смог унять предательский хохот.

С любым ведь может случиться такое! Вот Каро, наш Часовой. До того дотошный, как ни говори — в гимназии учился, с ним то же самое приключилось. И все из-за этого Ишхана!

Не будь его, не играй он Пса, разве я посмеялся бы? Это одно. Затем, как потом выяснилось, не все узнали меня. Я был в гриме, а по голосу никто не догадался, так как голоса-то моего никто не слышал, если не считать проклятого хохота, который нельзя было удержать, как нельзя удержать горячую картошку во рту. И хорошо, что никто не узнал. От Аво житья не было бы. И как это он проворонил такой случай!

Конечно, мои отлучки из дому как раз перед самым сном были снова замечены Аво. Когда в середине ночи я залезал под одеяло, стараясь не задеть его, меня неизменно встречал горячий шепот бодрствующего брата: