— Не думайте, что я скуплюсь отдавать свое добро, — сказал Кудайберген, подходя к старухе. — Если раздать мое состояние — любому хватит. Где и когда я жалел для вас все, что добывалось мною? Но тащить мои богатства в дом Мурата, это задевает мою супружескую честь, унижает мое достоинство.

— У тебя есть честь? — удивилась Айша и, не отрываясь, посмотрела на мужа, будто взглядом хотела пригвоздить его к стене. — Имея совесть, ты не позволил бы себе поносить свою жену.

— Значит, у меня нет чести? Я тебе покажу, что значит честь. Нечего возносить себя. Любая девчонка будет рада быть моею. Если сейчас уйдешь из дому, то больше не смей возвращаться.

Айша быстро оделась и молча вышла.

Кое-где тускло мерцали шары фонарей. На пустынной улице почти безлюдно. Лишь у остановки трамвая трое военных оживленно переговаривались. Держа строй, вниз по улице уходили молодые солдаты.

«Броня крепка, и танки наши быстры», — неслась оттуда бодрая песня.

Трамвай подошел не сразу. Один военный шутливо задел Айшу, она отвернулась и отошла подальше.

Айша не испугалась сердитого мужа, не оскорбилась его дерзкими словами. Она давно раскусила Кудайбергена, знала, чем он дышит. Он любил ее безгранично и в такой же степени ревновал. Но его любовь не доставляла радости ни Айше, ни ему. Как украденную драгоценность, он лелеял жену, прятал от постороннего глаза, не пускал ее работать. Ревность его была вызвана боязнью потерять Айшу. Он все боялся, что она уйдет от него, поступит в какой-нибудь госпиталь санитаркой, будет день и ночь ухаживать за ранеными.

Если бы во время ссоры, он не болтал вздор, а, по-настоящему разгневанный, закричал бы на нее, Айша осталась бы даже довольна. Она готова была простить ему все его недостатки, но его безволие, отсутствие гордости заставляли ее страдать. Невозможно было уважать человека, который сам не уважал себя.

Он считал для себя высокой честью быть поближе к людям, стоящим на более высоких ступенях общественной лестницы. Кудайберген полагал, что Айша разделяет его взгляды, и водил ее в гости к своим начальникам. Но Айша возвращалась из гостей не «возрожденной духом», как хотелось бы Кудайбергену, а униженной. «Большие люди» не питали особенного расположения к Кудайбергену. Садясь у края стола, он оказывался человеком на побегушках. Айша слышала: «Кудайберген, подай то», «сделай-ка вот это», «позови того-то». И все эти унизительные поручения муж выполнял с радостью, с мягкой улыбкой на широкоскулом лоснящемся лице.

А на следующий день Кудайберген даже самую плохую шутку, услышанную им в этом почитаемом кругу, повторял с таким упоением, как будто ее изрек сам легендарный острослов Жиренче.