— Голубка, обед готов... И Кудаш вернулся с работы, — заглянув в дверь, позвала мать.

После обеда Айша сложила в сумку принесенный с собой шоколад и яблоки.

— Куда ты идешь? Ведь ты сегодня не дежуришь в госпитале, — мягко и вкрадчиво спросил Кудайберген.

— Иду совсем в другое место, — ответила Айша, достала из сундука отрез черного сукна, который недавно принес Кудайберген, отрезала от него кусок.

— Зачем это тебе понадобилось? — недовольно спросил Кудайберген.

— Нужно.

Айша уложила в сумку свертки и уже в передней услышала ворчливый голос мужа:

— Куда ты все-таки идешь? Можешь мне объяснить?

— Иду в дом Мурата... К Хадише, — пояснила Айша и, обратившись к матери, попросила:

— Пожалуйста, подай одну из наших хлебных карточек.

Кудайберген помрачнел. Когда он сердится, его смуглое лицо темнеет, как остывающее каленое железо, приобретая сизовато-синий оттенок. Айша не переносила его насупленного вида.

— Не прислал ли тебе Мурат письмо с просьбой стать кормилицей его семьи?

Кудайберген не впервые ревновал ее, поэтому Айша не рассердилась и ответила спокойно:

— Оказывается, Хадиша потеряла карточку, а месяц только начался. И потом у ее мальчика потрепанное пальтишко. Наш долг в тылу помогать семьям воинов.

— Все, что ты говоришь, — ложь! Лучше покажи мне письмо своего возлюбленного! — резко оборвал жену Кудайберген, соскакивая с кресла.

— Не болтай!

— Перестаньте же... — вмешалась в ссору мать. — Кудаш, дорогой, опомнись, что ты говоришь. Айша, ты перестань. Не задевай Кудаша за живое. Зачем перечить мужу. Не обижай доброго Кудаша.

Старуха любила зятя. Ей нравились его неусыпные заботы о доме, стремление все тащить в свою кладовую...

— Мама, прошу, не вмешивайся в это дело! — крикнула Айша, и старуха сразу притихла.

— Ты никуда не пойдешь! — Кудайберген схватил Айшу за руку, потащил в глубь комнаты. Айша рывком высвободила локоть из цепких пальцев Кудайбергена и молча застыла на месте, не сводя с него пристального взгляда насмешливых холодных глаз.