Сегюр справился у дворника об именах этих женщин и потом приказал своим агентам узнать со всей точностью о их занятии. Оказалось, что это были те жалкие существа, которые, сойдя с последней ступени общественной лестницы, презренные и отверженные обществом, как бы в отмщение, кидали в него грязью и осыпали его ругательствами. Сегюр изложил все происшествие на бумаге и дал ее подписать Джонзу. Не решаясь, однако, подать ее лично Государыне, и зная, что письма, адресованные на ее имя, всегда отдаются лично ей, Сегюр отправил этот оправдательный документ из ближнего города, по почте. Государыня с твердостью прочитала письмо, сама исследовала дело и вскоре убедилась в истине. Джонза опять увидели при дворе, осыпанного милостями Государыни, ласкаемого, честимого придворными. Но американский герой недолго пользовался своим блестящим положением в России. Климат, а может быть, и воспоминание о происшествии, столь возмутительном по многим отношениям, сокрушали его: он взял отпуск, и уже более не возвращался в Россию.

Джонз впоследствии предлагал свои услуги австрийскому двору, но почему-то не сошелся с ним. Он поселился в Париже, жил почти в бедности, забытый светом, недовольный всеми дворами Европы, при которых находился, хотя носил на груди своей явные знаки благоволения их к себе, и умер в 1792 году. Таков конец большей части людей, которые в пору полного развития и в цвете сил своих устремляют все их безусловно и без расчета на жертву славы, забывая себя, забывая и условия света. В минуты восторга свет рукоплещет им, после злоба начинает шевелиться; и если старость или несчастье, или горькое забвение постигнет отважного поборника славы, свет тяжко карает его: подобно кляче известной басни, лягает он копытом умирающего льва и злобно издевается над ним, вымещая прежнее свое унижение.

VII

VII

Потемкин. – Суворов. – Плаванье по Дунаю и Черному морю.

– Случалось ли тебе видеть Потемкина? – спросил я Ивака.

– Видеть-то я его видел, а каков он, не приложу ума сказать.

– Как так?

– Да так! Бывало встретишь человека, заспанного, нечесаного, немытого, рубашка нараспашку, – старики говорят: вон-то он! Бывало видишь главнокомандующего, заподлинно главнокомандующего, всего в золоте и в звездах, молодца-молодцом, богатыря, говорят: вон-то он! Не знаешь, чему верить? Не раз случалось подумать, не трунят ли старики над нами. Ругают ли кого за трусость, – его! Слышишь ли, что кто-то ночью чуть не на нож турку наткнулся, все он! Случалось худо, – виноват Потемкин; случалось добро, – и тут он! Уж не притча ли это какая!