— Мне аэрофлотского достали, тридцать пакетиков.

— Я возьму десяточек. Потому — заработала. Или нет? — Инка зажгла свечи. Катя приготовила кофейные пакетики.

— Вот, забирай… — Поцеловала подругу. — И уходи, Инночка. А то он застесняется, ты не знаешь его.

— Да ну? Я думала, в Москве не осталось уже стеснительных…

24

24

— Можно, входи, — сказала Катя и опустила звукосниматель на долгоиграющий диск. Женю встретила песня «Чао, бомбино, сори». Он щурился, улыбался, вдыхал запах свечей и духов. (Прежде Катя не так щедро ими пользовалась… Разлила случайно? Он не решился прямо спросить.)

— Добрый вечер. У тебя случилось что-нибудь?

— Нет, нормально все… Только я не все прочитала, что ты велел, мне мой сменщик веслом заехал по носу, случайно… Ну и в голове после этого вроде как смеркается… Садись.

— Что, и сейчас больно?

— Нет-нет. Если хочешь, можем позаниматься для начала… А потом отдохнем.

Он рассмеялся.

— Что я смешного сказала?

— «Если хочешь»! Ну, допустим, хочу. Только хватит моих монологов — сегодня твоя очередь поговорить. Могла бы?

Вместо ответа Катя стала быстро листать книжку, нашла нужную страницу и подала Жене, ткнув пальцем:

— Вот отсюда… Начинать?

Он кивнул, и она приступила «с выражением»:

— Станиславский. Годы жизни и деятельности: одна тысяча восемьсот шестьдесят третий — одна тысяча девятьсот тридцать восьмой. Первая фамилия его — Алексеев. Происходил из купцов, но к купеческим занятиям имел равнодушие. Он мог все богатство отдать за театр. Вместе со своим другом Владимиром Ивановичем он открыл новый способ игры для всех артистов, не только нашей страны, но сначала, конечно, нашей. Ему хотелось, чтобы зрители верили, как дети, и даже не понимали: где это они очутились… и чтоб сами артисты думали, что это не выступление, а жизнь. Раньше они думали, что выучить роль, загримироваться и надеть костюм того человека — это уже все, а Станиславский учил, что — нет, он им кричал: «Не верю!», и они начинали снова, а он опять не верил, и они, уже народные и заслуженные, все нервы себе изматывали, а все-таки не получалось, как ему надо, и тогда он выходил сам и показывал. Показывал он гениально, все восхищались. Как он показывал, так никто не мог, но искренности у них становилось уже намного больше, и тогда сам Станиславский смеялся, как ребенок в пенсне, — от радости, что похоже на жизнь… Он сделал свою первую постановку про царя Федора… — Она вдруг остановилась с разгона, чтобы спросить: — Жень, я вот только не поняла: это была опера?

— Как опера?! — Только что Женин взгляд был веселым, а тут омрачился. — Где опера? В Московском художественном? Ты сама — как тот зритель, не понимающий, куда он попал…