—
— Вот! Ее слово!
Тут некоторая странность возникла: кто-то усмехнулся и тяжко вздохнул. Пустяк, в общем-то: смешок и вздох от всего сердца, без единого слова. Но прозвучало это так, что семеро участников сцены переглянулись в испуге, потому что ясно ощутили: из кого-то восьмого это вырвалось… А кто восьмой-то?! Но с таким же успехом и почудиться могло…
— Вы слышали? Слышали?!. Это по поводу вашей беззастенчивой лжи, мадам Колун!
— Кто вздыхал-то? — не отступала мачеха. — Я крест поцелую, что вот так все и было…
И тогда Лариэль попросил их покинуть дворец! И пообещал внимательно разобраться с тем пергаментом, где им давался графский титул… Поскольку и без очков видно: очень все-таки сомнительный документ…
Тут младшие графини заскулили. Мамаша их решила обратиться за справедливостью прямиком к падчерице: задрала голову, простерла руки к люстре и завопила:
— Ты глянь, дочура моя! Что хотят, то и делают! Не верь, не верь, голуба моя, памятникам да кораблям, на которых имечко твое малюют! Ты лучше полюбуйся, моя горькая, какие пасьянсы твой муж раскладывает: одни фаворитки на карточках, другие живьем, в гостиницах дожидаются… И нас, главное, прогоняет, чтоб уж полная свобода ему была!
Тогда принц сказал министрам, всем троим: этой славой он им обязан — вот пусть они и проводят дам…
Делать нечего: под конвоем по-черному мрачных министров мадам Колун и дочки стали спускаться по лестнице.
— Что же ты наделала, мать?! — в ужасе шептала Агнесса. — Ведь это конец…
Колетта просто рыдала в голос, уже не стесняясь никого:
— Уж лучше оставались бы Арман с Эженом! А теперь ведь ноль! Но-о-о-оль!..
Принц Лариэль остался один. Наконец-то… Забыв об инвалидном кресле, он стал ходить кругами, по террасе, по бильярдной, по библиотеке (эти три помещения сообщались между собой); он стал напряженно вглядываться в воздух, почти ощупывать его руками — как будто воздух, пустоту можно ощупать!
— Золотко мое, — произнес Лариэль осторожно. Губы у него были сухие-сухие. — Ты ведь здесь? А? Ты здесь, я знаю!
Но ответил ему мальчишеский голос. Мы знаем — чей.
— Нет ее здесь.
— Позвольте… кто это? Разве это не ее вздох я услышал?