Было ровно 17:00.

* * *

Вот так в этот чудесный субботний день едва родившейся весны Шарли, Женевьева, Беттина, Гортензия и Энид – соответственно двадцати трех, пятнадцати, тринадцати, двенадцати и девяти лет – галопом примчались на вокзал.

Поезд опаздывал. Они рухнули, с облегчением переводя дух, на пластиковые сиденья на перроне. День был ясный, с редкими облаками и ветерком, легким как поцелуй (в щечку).

– Жаль, что Юпитер не может приехать с малышами в этом году.

– Некоторые люди работают. Имей это в виду, хоть ты и не из их числа, дорогая Беттина.

– Дядя Флорантен не работает, дорогая Шарли, – не осталась в долгу Беттина. – Тридцать четыре года, жена, двое детей – у него меньше оправданий, чем у меня!

– Он артист, – сказала Женевьева.

– Хм, – хмыкнула Гортензия.

– Поэт, – добавила Женевьева, которая всегда из принципа вставала на защиту отсутствующих.

– Одинокий мореплаватель, чистильщик обуви в Лиссабоне, мастер маникюра в Лондоне, пчеловод в Обраке, а теперь статист в кино, лично я называю это перекати-полем! – заключила Беттина тоном, не допускающим возражений.

– Едет! – воскликнула Женевьева, показывая на сходящиеся вдали рельсы, где показался поезд, как язычок на застежке-молнии.

Локомотив зашипел и замедлил ход. Пять сестер вытянули шеи, завертели головами. Гортензия увидела Гарри за стеклом и замахала ему рукой. Поезд остановился. Две худенькие темноволосые фигурки спрыгнули на перрон. Сестры бросились к ним.

Дезире указала пальцем на брата и затараторила:

– Он выпил свой лимонад и половину моего, съел свои сандвичи, яблоко, йогурт, шоколадный батончик, мой молочный рис и мой апельсин. Но он все равно очень хочет пить и есть.

– Я очень хочу пить и есть, – подтвердил Гарри.

Гортензия первой обняла его. Он отпрянул, прикрывшись руками, как будто защищал золото Монтесумы.

– Осторожжжно! Раздавишь мне Розетту!

Он показал коробочку из-под анисового драже «Тик-так»:

– Она там, внутри.