— Говори за мной! — И Йона начал речитативом: — «Исгадал вэискадаш шмей рабо...»

— Постойте, реб Йона, — остановил его Гилел и обратился к сыну: — Знаю, сын мой, что ты не знаешь молитвы. К тому же ты далек от всего этого...

— Папа!..

Но Гилела трудно было теперь остановить.

— Наш блаженной памяти Балшемтов говорил, что, если молитва не идет из глубины души, она застревает в середине пути, как глас вопиющего в пустыне. Какой смысл в молитве, если ее не понимают да к тому же не верят в нее? Так прочитай, сын мой, свою собственную молитву, которую не придется разъяснять тебе, заупокойную молитву по твоим расстрелянным братьям и сестрам, по нашему замученному местечку, по всем истерзанным городам и местечкам, где хозяйничали злодеи.

— Вот тут, сын мой, была яма, — опять разразилась плачем Шифра. — Тут мы все стояли... Вопли, стенания, плач детей... Как не ослепло солнце, взирая на все это, как не разверзлись небеса, как не рухнул весь мир...

— Нашли время для заупокойных молитв, — заворчал Матуш. — У нас сегодня, кажется, свадьба, а не, упаси боже, похороны.

Всегда тихий, спокойный Йона не выдержал, его голос задрожал:

— Как вы можете говорить такое? Разве у вас в Ленинграде на торжествах и праздниках не вспоминают погибших в годы войны? В Ленинграде ведь нет ни одной семьи, не потерявшей кого-нибудь из близких.

— Реб Йона, — попросил Гилел, — будьте добры, дайте мне талес. К моей свадьбе тесть, мир праху его, заказал писцу тору[18] и передал ее в молельню. Теперь на каждого прихожанина приходится, наверно, по нескольку свитков.

— Время теперь другое, реб Гилел.

— В мое время молельня Балшема была святая святых, а ныне святая святых — этот памятник.

Гилел накинул на себя талес, простер руки к огороженному холму и молитвенно произнес:

— Святые души замученных в яме, я, Гилел, сын Ошера, призываю вас в свидетели, что я ничем не прегрешил против вас, ни в чем не виноват перед вами, что руки мои чисты и не осквернены ни разбоем, ни насилием, не запятнаны кровью ближнего. Чистые, святые души, я, Гилел, сын Ошера, и моя жена Шифра, дочь Хайкл, приглашаем вас на свадьбу нашего единственного сына Либера. Подойди, сын мой, склони голову и прими мое благословение. Благословляю тебя, сын мой, и да сопутствует тебе на всех твоих стезях и во всех твоих деяниях удача и мое благословение. Чтобы ни ты, ни дети твои, ни дети детей твоих не знали больше никаких войн, никаких гитлеров, будь проклята их память, никаких гетто, никаких убийств! Да будет мир на земле, аминь!

— Мама, что такое аминь? — спросила Эстер Шифру.