— Ойва отправится завтра пораньше, если ты хочешь, — сказал Тауно. — Выпьем, Ойва, за Импи.

— Погоди-ка, — Ойва поставил рюмку на стол.

— Отсюда ведь идут поезда до Тампере? — спросила Импи.

— Я тебя привез, я и увезу, — твердо заявил Ойва.

— Спасибо, Ойва, но я хотела бы уехать сегодня.

— Вот как, — не спросил, а подтвердил Ойва и подвинул свою рюмку к Тауно. — Отправь-ка по тому же пути и эту.

— Ты не хочешь выпить за Импи? — спросил Тауно, не веря, что Импи говорит всерьез.

— Похоже, что сегодня мне надо сесть за руль.

— Импи, что это на тебя нашло? — не понял Тауно.

— Тауно, дорогой, пойми. Мне было очень приятно встретиться с вами. Баня такая чудесная. Поселок посмотрели. Сидим в гостеприимном доме. Но... Я хотела бы увидеть побольше Финляндии.

— Так неожиданно! — вздохнула Хилкка.

— Но, Хилкка, дорогая, пойми... — Импи просила от всего сердца.

Больше всех недоумевал и огорчался дядя. Он по-своему понял причину твердого решения Импи:

— Примерно этого я и боялся, когда услышал, что вы пошли к Ойве. Об этом мы поговорим после. Куда идет этот мир? Дети не слушаются родителей. Родственники совсем отчуждаются друг от друга.

— Мне правда нужно ехать, — не отступала Импи.

— Здесь собрались остатки нашего рода. А ты не хочешь провести здесь один, последний вечер. Тебя манит ветер странствий. Ветер разносит и разрушает все, ничего не выращивает, не согревает. Попомни мои слова.

После обеда Ойва въехал во двор. Тауно и Хилкка проводили Импи к машине. Дядя остался стоять на пороге открытой двери, как при встрече. Старик был ростом почти с дверь. Длинная седая борода удлиняла и делала строгим его лицо. Он держал поднятой правую руку: хотел ли он таким образом пожелать ей господнего благословения или помахать на прощанье? Но Импи от этой позы стало не по себе. Она напомнила позу тех, кто остался в памяти старшего поколения советских людей кошмаром.

Иное воспоминание осталось у Импи от Тауно и Хилкки. С ними она по-карельски обнималась, смеялась, шутила. В последний момент из школы подоспел Хейкки.

— Приедешь когда-нибудь в Карелию с папой и с мамой?

— Ну-у, приеду, — серьезно обещал мальчик.

— Ты заметила, Импи, что сейчас он сказал на одно слово больше, чем обычно? — засмеялась Хилкка.

Когда выехали с узкой улицы поселка на широкое шоссе, Ойва, словно прочитав ее мысли, сказал:

— Крепкий был мужик твой дядя, а сейчас он просто старик. Старый и одинокий человек в этом мире.

— Так-то уж и одинокий?

Ойва не ответил.

Задумчиво глядела Импи на шоссе, которое протянулось по неровной лесистой местности мимо поселков и городов. Поселки поменьше и побольше, старые и новые дома проносились мимо. Финляндия тоже изменяется. Ее строят и обновляют. Так же, как меняются люди.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. СОБРАНИЯ И ПРИВИДЕНИЯ

1. СОБРАНИЯ И ПРИВИДЕНИЯ

Тимофей Терентьевич, лишь подойдя к райкому партии, вспомнил, что сегодня у его хорошего московского друга день рождения. В прошлом году он в это время был в Москве и провел приятный вечер в доме своего приятеля. Он вынужден был уйти в разгар праздничного веселья, чтобы успеть к отходу поезда «Арктика» в час ночи. Часть гостей, тоже начальники строек, совещание которых только что закончилось, пошли провожать его на вокзал. Затем они хотели вернуться к праздничному столу. Герой дня тоже был в числе провожавших. Хорошо, что хоть сейчас он вспомнил об этом. Он представил себе, как обрадуется друг телеграмме. И удивится, что он вспомнил.

Из главка, где друг работал заведующим отделом, приходили официальные запросы и другие служебные письма. На них отвечали или принимали их к сведению как руководство к действию. Об этом заботился служебный аппарат стройки. Начальник только подписывал ответы или необходимые приказы. Но когда его приятель говорил о делах по телефону, он порой забывал о них.

Память стала подводить. Иногда, это причиняло неприятности. Случалось забывать и такие дела, для которых нужно было лишь проявить внимание, вовремя поздравить или поблагодарить. Еще в послевоенные годы, живя временно в Москве, он открыл двери своего дома всем друзьям, сослуживцам и знакомым; тогда он был внимателен и щедр ко всем. Он и сам не заметил, когда эта черта стала изменять ему. Переезжая с места на место, руководя все новыми и новыми коллективами, человек при всем желании не успевает спросить каждого о его здоровье, о его семье и о том, не нужна ли какая-нибудь помощь.

Он не был внимательным уже и по отношению к жене. Если Импи сама не напоминала о своем дне рождения, он из года в год забывал и о нем. Жена сама покупала себе подарок, попросив на это денег у мужа.

Но день рождения Гали, их дочери, он помнил. В этот день Галя регулярно получала от отца денежные переводы или подарки.

На почте оказалось много народу. Кто-то из очереди поспешил протянуть Тимофею Терентьевичу телеграфный бланк. За столом ему сразу освободили место. Его знали.

Текст телеграммы еще не был продуман. Слова, первыми легшие на бумагу, показались стертыми, и он разорвал бланк. Ему протянули другой. Пришлось подумать. Официальные телеграммы или письма писались как бы сами собой. Сейчас хотелось излить на бумагу дружеское тепло. Второй бланк он тоже разорвал и только третий послал, какой получился. По крайней мере, цветы на художественной серии, выбранной им, были красивые. Неофициальность подчеркивалась и тем, что он послал телеграмму не на служебный, а на домашний адрес друга.

Затем пришлось пойти в райком партии. Раздеваясь в приемной, он посмотрел на часы: заседание бюро началось полчаса назад. Он не спеша причесал поредевшие и поседевшие волосы, поправил пиджак и вошел в кабинет, где проходило заседание бюро, кивнув в знак приветствия всем сразу. Филипп Харитонович с неодобрением поднял глаза к стенным часам. Возле двери нашлись бы свободные места, но Тимофей Терентьевич прошел вперед. Один из завотделом райкома освободил ему стул, пересев к двери. Тимофей Терентьевич сел и начал вытирать затылок носовым платком, как человек, целый день занятый спешными делами, которым конца не видно.

Директор совхоза, молодой бледнолицый мужчина, прервал свое выступление и молча стоял с бумагами в руках. Филипп Харитонович предложил ему продолжить выступление. Директор повторил прерванную фразу и стал, не глядя в бумаги, монотонно рассказывать об удойности коров, которая снижается с уменьшением нормы концентрированных кормов, которых не успели заготовить в достаточном количестве...

Тимофей Терентьевич достал из портфеля широкий блокнот в кожаном переплете и начал что-то писать.

Вставали отчитываться руководящие работники леспромхозов, рыболовецких и дорожных организаций. Называя цифры или подчеркивая какую-нибудь мысль, многие из них замедляли речь, чтобы Тимофей Терентьевич успевал записывать, чем он, судя по всему, активно занимался. Он писал и тогда, когда между выступлениями получались паузы или когда кто-нибудь делал большое предисловие из общих фраз. Писал и тогда, когда выступавшие повторяли друг друга.

Сюда были приглашены также председатели местных комитетов крупных организаций. Наибольшее количество вопросов к ним нашлось у первого секретаря райкома. Члены бюро относились к этому с добродушным пониманием. Профсоюзная работа была близка Филиппу Харитоновичу с тех пор, когда он руководил профработой в лесной промышленности всей северной Карелии.

Лесопункт Мянтуваара здесь представлял один председатель месткома Ларионов. А потому он и начал свою речь:

— Наш лесопункт по выполнению производственных планов выдвинулся в передовые, и заслуга в этом принадлежит главным образом нашей профорганизации, самой крупной массовой организации на лесопункте. Мы руководствовались указанием великого Ленина о том, что профсоюзы — школа коммунизма. На нашем лесопункте так и было, о чем говорят показатели...

Он увидел, как старательно записывает ход заседания Тимофей Терентьевич, и его мысли пошли по новому руслу.

— Наш лесопункт входит в число передовых, но настоящих передовиков нашего района мы не знаем. Я имею в виду, конечно, в первую очередь крупнейшую стройку нашего времени, нашу гордость Утуёки. Остается только завидовать тем, кто имеет счастье работать там под руководством настоящего коммуниста, прекрасного организатора и руководителя Тимофея Терентьевича. Там не только профсоюзная организация, но вся стройка — школа коммунизма...

— Послушайте, товарищ Ларионов, — прервал его первый секретарь райкома, — директор леспромхоза только что рассказывал, что хорошие показатели лесопункта Мянтуваара обеспечены прежде всего работой лучших бригад, но их пример и опыт, к сожалению, не доведен до сознания всех рабочих. Разве это не дело профсоюзной организации?

— Но если никто не помогает...

— А чем занимается эта самая массовая организация?

— Мы организовали митинг в честь лучшей бригады, — смешавшись, пробормотал Ларионов.

— Это я помню.

— Дай человеку сказать, — с упреком к первому секретарю обратился Тимофей Терентьевич.

Но Ларионов уже сел.

— Может быть, слово возьмет Тимофей Терентьевич? — спросил секретарь. — Как идут дела у вас?

Тимофей Терентьевич закрыл блокнот и засунул его в портфель. Посмотрел на потолок, собираясь с мыслями, и начал говорить сидя, как делал и раньше: