— Вы учили меня в детстве не бежать от страха, а принимать его как неизбежное. Нельзя стыдиться природы человеческой, которую даровал нам сам Господь, — говорили вы. Я хорошо запомнил, ведь каждое ваше слово я ценил и уважал. Да, вы единственный из дворцовых господ, кто относился ко мне хорошо. Так я спрашиваю: почему?

— Сынок, с годами ты уже не так ценишь былое и тем более такие вещи, как честь. Могу ныне лишь просить прощения и покаяния, ведь я думал, что если окажу врагу помощь, они примут меня и дадут защиту.

В холодной и сырой камере горел один лишь факел. Язычки пламени танцевали во тьме.

— Но сейчас я понимаю, что лишь в очередной раз в своей жизни совершил глупость. Первый раз был, когда я принял предложение твоего отца стать Отцом Святейшества. Я думал, это дарует мне всеобщее признание и любовь. Так оно и было… но не святой я! И принимать это предложение не смел. Я лишь растлил свою душу и наделал ещё больше худых дел. Но, кажется, ты не идёшь по моим стопам, и это хорошо. Я горд, что смог хотя бы вложить в тебя хоть что-то из тех достоинств, которые не смог удержать в себе.

Огонь факела трещал. Зельман спросил:

— Хотите ли вы чего-нибудь пред эшафотом?

— Да, отпустите мои грехи. И снимите моё имя с Камня Святых. Похороните тело без роскоши. Пусть эта грязь останется в этом мире, — ответил Ольд, глядя на пламя.

— Но это ведь после эшафота… а до? Я могу позволить вам чего угодно, пока…

— Воистину глупцом надо быть, чтобы думать, мол, казнь — есть правосудие. Судить живых положено людям так же, как и судить мертвецов.

— Но рамки людской свободы разбить способны сами люди.

— Да… Запомни это, сынок. Это и есть моя просьба. Милосердие и прощение — вот сила и дар. Восславь эту истину.

— Да, Ваше Сиятельство, я сделаю это.

— Не зови меня так больше. Ныне я простой преступник.

— Прощайте, учитель.

— Прощай, сынок.

Огонь горел. Язычки плясали.