Назар Лузвельт, в целом, любящий, даже, возможно, чрезмерно лелеющий своих отпрысков отец, прогнулся под настойчивыми выражениями воли из уст старшего сына. Однако его главным условием являлось назначение сына на высокий чин. В общем-то, с его влиянием он легко добился в этот же день назначения сына адъютантом Гефеста Гербинского, который собирался ехать на фронт.

Ясно, данная новость тут же разнеслась по высшему двору княжества. Ведь самый желанный и могущественный дом отправляет на бойню с превосходящей силой Юга своего старшего сына, первого наследника бессметного богатства барона Лузвельта. В обществе высоких званий и родов действия Гефеста Гербинского считались глупыми и необоснованными. А также персоны высшего света Лерилина, причем все поголовно, полагались на принятие себя в ряды игъварской элиты после неминуемого, как они выражались, унижения. Назар Лузвельт же всегда прямо и радикально отзывался по поводу этой позиции, признавая, что если лорд Дезевон получит господство в Лерилине, то ждать милости от него не стоит. И барон был даже несколько горд за сына и его стремление защищать свой дом и Отчизну, однако ужасно страшился его гибели. Хоть он и был приверженцем фатализма, то есть верил в то, что если сын не умрёт на войне, куда лично же и хотел, то непременно он должен будет умереть при каких-нибудь иных обстоятельствах, либо же в противном случае ему предначертано жить до старости.

Лисан, которая и поддерживала брата, говоря, что он поступает благородно и честно, и всячески ненавязчиво пыталась отговорить его от этой затеи. Узнав о назначении его приближенным князя, она слегка притихла, зная, что люди такого положения редко вступают в бой и чаще всего вовсе первыми покидают опасные участки.

Вдруг разговор зашёл о самой Лисан. Мендель, который всегда питал к юной баронесске — так он её звал — любовь и симпатию, и заботился о ней с ранних лет, заметил, что настроение девушки неоднозначное. Глаза потерянные, словно что-то ищущие, речь обрывистая, руки мокрые и холодные, — обнаружил брат. Он бы и подумал, что она всего лишь заболела, но знал-то он её превосходно, даже больше её же отца. Если бы она захворала, то так бы и сказала. Тут дело в более глубоком — в душе. Мендель так и спросил: Что тебя гложет, баронесска? И не прячь от меня правды, я же все равно все чувствую.