— Ох, братец… Я и сама знать не знаю, что такое… — ответила она надорванно, устало, хрипло. — Я поначалу думала, что дело в тех ужасах на турнире, но затем поняла, что нет — не в них! Я постоянно вспоминаю того юношу, который единственный пощадил своего противника. Я помню его ещё с нашего вечера до начала всего этого военного кошмара… Он тогда мне показался странным и блеклым, загадочным, а сейчас я увидела его… по-иному. Уже другого! Понимаешь? Он словно и был другой человек, понимаешь? Это меня удивило, но более того! Ты бы видел, как он красив, смел, умен, благороден! Это всё в его глазах и устах я увидела за то мгновение на арене, словно и не секунду это было, а вечность! Господи, что же это, Мендель…

— Деточка моя, баронесска… это любовь! — выдал он весело и нежно. Поцеловал её лоб, потрепал волосы, которые она долго и тяжело расчесывала и укладывала каждое утро. Он знал, что её это раздражает, но именно это его и подзадоривало.

— Да?! — выкрикнула она, не веря, что брат мог такое сказать. А затем от счастья запрыгала по комнате, смеясь и ликуя как маленькая девочка. Она знала, что это абсурдно в ее возрасте, но при Менделе она всегда вела себя так, будто была младше своих лет.

— Зендей, какого это полюбить?

— Это больно.

— Всегда?

— Наверное, нет. Но я полюбил по-настоящему всего раз, и тогда было больно.

— Зендей.

— Что, Эди?

— Я полюбил…

— Я знаю, брат.

— Она великолепна.

— Да, она всегда великолепна, когда настигает тебя.

— Что?

— Ничего. Давай спать.

Какое-то время молчали.