— Эта ягода называлась нимфея? — спросила я.

— Нет. Называлась черешня.

— Че-реш-на, — повторила я. — Ты какой сорт любил?

— Как думаешь сама?

— Тот, который тёмный, но сочно-сладкий.

— Не угадала. Я обожал бело-розовый, даже зная, что вкус немного, но разочарует.

— Бело-розовая это я, а тёмная это твоя танцовщица? — продолжала я гнуть свою линию, испытывая жуткую ревность к тому, чего уже нельзя было отменить.

— Какая ещё танцовщица не даёт тебе покоя? — и он задрал мой подол, охватил колено и стал ласково сдавливать его. Другой рукой он рывком стащил с меня мои нижние штаны, — тут ему нельзя было отказать в опыте по раздеванию живых кукол.

— Ты неисправимый коллекционер… — я сделала попытку обуздать его порыв к тому, к чему он приготовился, — Как-нибудь пригласи меня в свой загадочный ангар и покажи свою коллекцию женских штанов…

— Ты бредишь, что ли…

Если я мысленно конспектировала за ним все его речи, запоминала, то он-то тут же забывал многое из того, что и плёл. Ловким и неожиданным маневром ухватил меня под коленки и развернул к себе таким образом, что заставил лечь на спину, а мои ноги прижал к своим плечам. Приступать к реализации моего присвоения он не спешил, но тормошил меня как ту же вожделенную куклу. И попробуйте задавать нравоучительный тон с задранными ногами! Я уж и трепыхаться перестала, став тряпочной и безвольной. Все его бережные нежные игры с девочкой «нимфеей» остались в прошлом, а тут он явил тот же стиль общения, как и в лесопарке. Я же так и застыла в стадии своей бело-лилейной юности. И тех навыков, какими поневоле обзаводятся все женщины, приобретая опыт по обузданию наглых захватчиков, у меня не имелось.

Но всё же я завезла ему ступнёй по челюсти. Не сильно, раз уж тут имела место любовная игра, а не схватка с насильником.

— Ты чего лягаешься? — он отпрянул от меня как от умалишённой. — Как кобыла одичалая, только силёнка у тебя как у лягушонка. Даю тебе совет на всякий случай, начинаешь драку, дерись с остервенением, если хочешь одержать верх…

Он не пояснил, кто такая таинственная «кобыла», потому и обиды, вроде как, не нанёс. Ухватив мою ногу за лодыжку, он ласково потёрся о неё губами. Брыкаться уже не казалось уместным…

— Чудесный лягушонок, обворожительные ножки…

— Дождалась, уже и лягушонком стала…

— Какой нежный у тебя животик, изумительно гладкие лапки, и какие тугие налитые сиси… ты забавная как лягушонок и обворожительная, почти ослепительная для зрения как богиня! Эта волшебная странность твоего облика сносит мне голову. Я теряю рассудок, пытаясь уловить тебя, а ты всё ускользаешь, увёртливый лягушонок… — он нарочно повторял «лягушонок», уловив, что я злюсь, как будто пытался сбить накал своего желания, умалить меня, принизить насмешкой.