— И что?

— Распотрошил, а удостоверившись, что это неживое и бесполое барахло, забросил в заросли.

— Девочка плакала?

— Ещё как орала! Её мамочка хотела поймать меня, но я удрал.

— Ты, оказывается, и в детстве был из тех, с кем лучше не сталкиваться.

— В детстве, возможно, и так. Но потом девушки лезли ко мне уже сами.

— Ты прирождённый скромник.

— Да. Я был очень скромный парень, а они проходу мне не давали.

— Но я… я не собиралась тебя задерживать. Ты же сам позвал…

Он погладил мою грудь, уже упакованную в атласную броню, но такую тончайшую, что её будто и не существовало. Ткань не создавала ни малейших препятствий для тех ощущений, что вызывали его ласки. Я млела в его руках без возможности обуздать как его, так и себя.

— Ты помнишь, как впервые раздел живую девушку, а не куклу? — задала я совсем уж неприличный вопрос, но именно неприличие всего происходящего усиливало переживаемое мною удовольствие, пограничное с отключением самоконтроля уже полностью.

— Помню, — сознался он, но о какой конкретно девушке он вспомнил, пояснять не стал. Тогда как я имела в виду лишь себя. Считая лишь себя его единственной и незабываемой, незаменимой девушкой. Поэтому я ждала его пояснений.

— И каково было впечатление?

— Смотря какое. Если зрительное, то я ослеп, а если тактильное…

— Душевное! — перебила я требовательно.

— В таких случаях душевное пребывает нераздельно с телесным. Мы же о любви речь ведём или как?

— Что ты ощущал в фургоне акробатов, ты помнишь? — направила я его мысли в нужную мне сторону.

— Там было темно, — он засмеялся. — А ещё душно. Воняло подстилкой этих потных и неведомых акробатов. Мне хотелось открыть дверь наружу, но я понимал, что тебе будет страшно.

— И правильно понимал, — ответила я, раздражаясь на его потрясающе-конкретную и совсем не возвышенную память. — Потом кто-то и припёрся, ржал у двери снаружи и хотел вломиться к нам. Ты это помнишь?

— Нет, — сознался он. — Помню лишь, что ты отдалась мне впервые там, в этом доме-фургоне на колёсах. Не слишком подходящее место для райского блаженства, если честно. Хотя порой без разницы, где и как, если такое накроет с макушки до пяток, что называется… И как тебе было? Не слишком больно? — тут он притронулся к моим щекам, будто проверял на наличие слёз, — Я помню, как моя одушевлённая куколка сильно плакала, а я ощущал себя каким-то необузданным скотом. Но никакая жалость не способна обезболить такое вот сопротивление женской природы первому вторжению в её сокровенные глубины. Твоя невинность сильно мне досаждала, если начистоту…