О том, что скрыто за стенами «Мечты»

Этот момент взаимной, но разнонаправленной невесёлой задумчивости, непонятный для Антона, был ясен для самой Нэи. У одинокого Антона — печаль по увиденному где-то миражу, то ли бывшему в реальности, то ли не бывшему, а сам он — мечтатель, какой была она в юности. А у неё самой печаль по тому, кто видением не был уж никак, но мелькал быстро и неуловимо, всё равно, что и мерещился, — то тут, то там как призрак недосягаемый.

В самом начале у Нэи не было ничего особо ценного, кроме горсти камней и кукол из её прошлого. Все деньги, полученные за жалкое жилье в столице, за картины Нэиля она вложила в свою «Мечту». Приобрела нужное дополнение к закупленному оборудованию, ткани, что и стало основой её первоначальной коллекции. Но продавалось всё по смешным ценам по сравнению с затратами. Деньги, вырученные за тряпичные шедевры, уходили на оплату её работникам, на погашение выделенных администрацией Центра кредитов. У неё же самой в её изящном кошелечке-сумочке таилась всё та же нищая пустота. Её обманывали, обворовывали, бесконечно ныли и ругались, и были по-своему правы. Сама же она существовала за счёт регулярно поставляемых коробов с продуктами, непонятно кем оплачиваемых. Она считала, что за счёт самой структуры хозяйства ЦЭССЭИ. Но, по сути, к ней не устремлялось ни одно из властных щупалец, что происходит с неизбежностью со всяким, кто занят той или иной деятельностью, приносящей доход.

Но как-то незаметно, день за днём, появилось денежное изобилие, в том смысле, в каком его понимала она и окружающие её труженицы. Те суммы, что давал ей Рудольф в период «придорожной любви», так и остались неприкосновенными. Она сразу же убирала их в особую бархатную сумочку с бабушкиной вышивкой и лишь радовалась тому, как раз за разом, после каждого очередного «сеанса насыщенного секса», сумочка становилась объёмней, окончательно располнев, как беременная женщина на сносях, после того, как всё прекратилось. И ни разу не возникло желания пересчитать, сколько? Много. Он и сам не считал, — вытаскивал из карманов и отдавал. И наедине с собой она прижимала бархатную кубышку к груди, бесценный дар, вовсе не имеющий отношения к деньгам как таковым. Так она считала, и никто не переубедил бы её в обратном. Потому что он её не покупал, а выражал свою благодарность за разделённую любовь. Дарил поддержку, баловал, как сам же и говорил.

И трогать этот клад было незачем, всего хватало, трудовая деятельность вознаграждалась и не прекращалась, будто пролился на «Мечту» щедрый поток благодеяний от столь же щедрого божества, вдруг возлюбившего саму Нэю с той же страстностью, что и Рудольф. Никто из посторонних не посягал на неё, никто не обманывал. Не вводил в непомерные траты, не причинял ущерба. Как невидимка она жила в своём изукрашенном резервуаре, предоставленная сама себе. Могла шить, могла и не шить. Отвечать ей было, вроде, и не перед кем. У неё не имелось здесь зловредных и вообще обозначенных зримо начальников. А те лица, что несли в себе своё скрытое недоброжелательство, с неизбежностью возникающие вокруг всякой красивой и преуспевающей талантливой женщины, были бессильны хоть как-то её задеть и уж тем более негативно повлиять на её жизнь.