Взглянув в его глаза, Антон уловил в них то, что уже и не было для него откровением. Стерильный их «отец» уже не потряс его, как могло бы быть совсем недавно.

— А сами вы что?

— Ты же видишь, она юркает от меня как мышь от кота. Приведёшь?

Антон усмехнулся на его сравнение, вспомнив своё собственное, такое же, когда подумал точно так же у выхода из ЦЭССЭИ.

— Ты же жил с местной женщиной достаточно долго. Тебя к ним влечёт?

— Нет. Голубика была исключение. Она была нежная, добрая.

— Мне тоже безразличны местные. У них красивы только развратные и продажные женщины. Нет чистых. А я брезглив. — И добавил, — Но я не монах. И я совсем молод.

— Поэтому выбрали для себя Нэю?

— И поэтому тоже. Эти местные… Я не выношу их тусклых лиц, бледной кожи, их закрытости и необщительности. А у неё, ты видишь? Нежная и бело-розовая кожа, она щебечет как птица и смолкает только ночью. Однажды я проходил вечером и слышал, как она даже в темноте у своего кристалла продолжала щебетать со своим дворником, поливающим цветы. И в этом голосе столько чистоты и радости, что становится легче дышать, в его переливах заключена её тайна. Кто она? Она гораздо краше наших земных женщин. Это же загадка, её обитание здесь в среде серости. Она талант снаружи и талант внутри.

— Убедились на опыте? — спросил Антон неприязненно.

— Я так предполагаю, — вывернулся неожиданно открывшийся шеф.

— Но мне никогда не приходило в голову думать о ней в этом смысле. Мне с нею просто приятно общаться. Я к ней привык.

— А она?

— Не знаю. По-моему, я ей нравлюсь. Но сейчас…

— Что же сейчас?

— Она очень добра, доверчива. Беззащитна. Её нельзя обижать. — Антон умолк.

— Кто же и смеет? Обижать? — Рудольф остановился, — Оставь эту женщину мне!

— А она сама? Её отношение к вам?

— Ты ничего не понимаешь. Ей нужен не ты, а я!

— Шеф, да мне и в голову не приходило… Я не держу таких мыслей о ней. Я… Я влюблен в другую.