Хлоя подавила вырвавшийся случайно смешок и сделала глубокий вдох, наверное, один из самых глубоких за всю ее уже прожитую жизнь. Медовые глаза сначала несколько помутнели, блеснули темной медью, опасно, как у крадущейся лисицы, а после вновь смягчились и растаяли в мягком свете песчаного золота, спокойные, живые, немного настороженные и недоверчивые, но все же чистые. Девушка не стала больше тянуть (неизвестность, как жвачка, — говорила ей в таких случаях Рэй и всегда смешно надувала щеки, после ударяя по ним ладонями с обеих сторон, — лучше испробовать сразу и выплюнуть, если окажется гадкой, а если нет — жевать целую вечность, а лучше две, пока не исчезнет самый последний блеклый вкус) и начала таким же глухим голосом:

— Ты прав, конечно же. Мне есть, о чем с тобой поговорить. Это может показаться тебе глупостью, как наш обед, хотя я и вправду серьезно подходила к выбору блюда. Но речь не об этом. Оладья не должны так сильно занимать мою голову, и теперь я ничего не могу с собой поделать, — Хлоя испустила какой-то жалкий смешок и уткнулась головой в сложенные вместе руки. Часы на запястье возмущенно звякнули в неумолкаемом шуме заполненной столовой. — Думаю, ты уже догадался, в чем дело. В тебе самом, разумеется. Как там твоя нескончаемая депрессия, из которой ты вот уже который день не можешь выбраться? Благополучно закончилась?

— Отчасти. По крайней мере, сейчас я не хочу выколоть тебе глаза и сжечь всех этих галдящих и раздражающих меня людей, так что… можно сказать, да. И нет. Тебя это не должно касаться, Робертсон.

Джек почувствовал, что блондинка над ним насмехается, и с огромнейшим трудом продолжал удерживать себя в руках. Несмотря на то, что тело стало каменным и спина неестественно выпрямилась, а зубы сомкнулись в беззвучном напряжении — можно было на языке ощутить привкус порошковой эмали, убеждая себя в этой игре воображения; и все же парень умолял себя не сорваться и не испортить все, как в тот раз, когда расстроенная рыжеволосая девочка бросилась вон из духоты захламленной комнаты.

«Ты не будешь ничего ей говорить», — предупредил себя он, забивая рот едой в попытке отвлечься. «Поздно что-либо объяснять. Невозможно ведь человеку прочувствовать все то, что некогда пережил ты сам, и после винить его за непонимание и несерьезность. Если я скажу ей, что ночами гляжу в потолок, возвращаясь в счастливое прошлое, где у меня есть семья, преданные друзья и любимый дом — она не поверит. Или, что пару раз я брел по улице в неизвестность, уходил в непонятном самому себе направлении и долго смотрел на людей, небо и пытался найти смысл моего пребывания среди всех них, и каждый раз думал, что больше никогда не смогу так ошибиться — она наградит сочувствующим взглядом и больше ничего не скажет. Останется добавить, как недавно я задержался в ванной и не мог узнать собственного отражения, потому что зеркало показало какое-то чужое и измученное бессонницей лицо, серое и безрадостное (я даже закусил губу до нестерпимой боли, а успокоился, лишь когда у двойника изо рта тоже пошла кровь) — посчитает меня выдумщиком, оставив наедине с неприятными мыслями».