Перелыгины, оставшись без теплого места, грелись у костра на улице. Дарья прикрыла лицо варежкой. От стужи даже кости стыли.

— Есть хочется. Голод в брюхе дыру проточил.

— Терпи, Дарья, может, где-нибудь остановимся.

— Может, мы зря пошли неизвестно куда?

— Теперь поздно об этом думать, Даша. Казак костьми ляжет, а путь назад не укажет. Ты же знаешь — нам некуда возвращаться.

Дарья, кутаясь в доху, грустно произнесла:

— Мне хочется просто жить, заботиться о тебе и растить детей. Жить, как раньше жили.

— Что теперь вспоминать старое. Его больше уже никогда не будет.

Дарья с отчаянной болью вспомнила Старый Хутор. Но, что теперь стоят мечты?

— Все еще будет у нас с тобой. Бог милосерден, как-нибудь уцелеем.

Издалека донеслась глухая стрельба. Кто-то вскрикнул как перед смертью.

— На коня! — протяжно прокричал подъесаул. — В ружье!

Обозы медленно потянулись из села, не разбирая дорог. Этому сопутствовал тонкий снег.

Стрельба усилилась, начался бой. Арьергард Уфимской стрелковой дивизии отбивался от наседающей Красной Армии.

Мимо Платона с Дарьей прошел на коне подъесаул. Он, туго натянул поводья и, сдерживая приседающую лошадь, крикнул Платону:

— Ты, почему отлыниваешь, казак?

— Я ранен, плечо разбито пулей.

Подъесаул стегнул коня и поскакал в хвост колонны, где противники вели плотный обстрел друг друга.

— А вы, почему сидите на санях! — вдруг закричали женщины на солдат в перелеске. — Почему вы нас не защищаете?

— А чем отбиваться? У нас ни одного патрона нет, — ответили солдаты.