Я стояла в своей форме, с пистолетом за пазухой, ножом наготове и поясом пуль – без пищи и воды, без чистой пары белья, с пустыми руками – почти такой, какой создали меня Бог и Герд – и желала поскорей покончить со своей миссией.

– Он не сказал, что квартира принадлежит Комитету…

– Я настоял. Иначе ты бы ни за что не пришла. А это могло бы повредить делу.

Хотела бы язвить или препираться, но сил – ни на грамм.

– Где я могу поспать?

Капитан прошел вперед, перед ним разъехались стеклянные двери. Из чуть более притемненного помещения до истощенного тела доносились запахи пищи.

– Я заканчивал ужин. Присоединишься?

Сутки поста не в новинку – как и для всех, кого растил Герд – но я боялась показаться дикаркой, и отказалась.

– Нет, спасибо.

Его взгляд настаивал, но он знал, что облачать это в слова бесполезно – по крайней мере, для меня. Капитан отвел меня по правую сторону, открыл очередную дверь, опираясь о косяк.

– Немного спуститься вниз. Все остальное в твоем распоряжении.

Я опасливо хранила молчание.

– Но…

– Не бойся. Во всем доме больше никого нет.

– Еще чего? – бубнила себе под нос. – Бояться Комитета… Конечно… – плевать, если он и слышал. – Камеры?

– Нет, – он настоятельно рассматривал меня, а я не знала, куда бы деться от этого взгляда.

Разом поспешила вниз, но дверь за спиной все не хлопала. Пальцы сильно покалывало от окутывающего тепла, конечности почти не слушались, и я поняла, что могла себе пострадать от мороза. Я подумаю об этом через несколько минут, в одиночестве. В ванной. Когда начну отогревать в горячей воде все тело. Глянула наверх, и наткнулась на подобие заботливой заинтересованности.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не заговаривай мне зубы. Я не верю ни одному твоему слову. Ты – комитетник, а Комитет – самое презренное, что есть в моей жизни.

Я лишь произнесла, что думала, не чувствуя обязательств вести себя прилично, соблюдать мнимый этикет, не чувствуя угрызений совести. Пусть знает об этом, пусть все они знают.