71

Долгие, бесконечные ночи, полные пустоты и душевной боли. Сердце ныло так сильно, будто ждало великой трагедии, и не было сил бороться с этими накатывающими приступами. Они, как действие наркотика, то вдруг захватывали с головой, рвали, изводили, – то в одночасье пропадали, затаясь. Морфей запер для меня свои ворота, и я мучилась часами, тщетно пытаясь хоть ненадолго забыться сном. Ворочаясь, в нарочито мягкой постели, вся в холодном поту, я, наконец, сдавалась, признавая поражение, поднималась и занимала себя той скудной вариацией, которую предоставляло подземное царство: чтение, музыка, фильмы, возня на кухне… я не могла избавиться от терзаний; они изъели меня изнутри и постепенно превращали в растение, некое эфемерное, пустое существо, совершенно неспособное к любого рода мысли.

Изучение помещений на предмет камер не дало результатов, но и капитану я отказывалась верить. После того, как Натаниэль продемонстрировал биопленки прослушивания в военных рациях, я все меньше по-настоящему воспринимала то, что видела. Да и стоило ли идти на попятную, открываться капитану, как малолетняя дура? Я помню, как Герд, расхаживая перед нами, тыча пальцем в чью-либо сторону и тысячу раз повторяя одно и то же: «Вы не можете всецело доверять даже этой сосне. Зарубите на носу: предатели всюду. Вы не можете быть уверены в конкретном человеке на сто процентов. Это может быть человек, который великодушно поможет попасть в Метрополь; слишком дружелюбный новый знакомый; притягательный мужчина, внушающий симпатию девушке; или очаровательная юная особа, заглядывающая прямо в душу… – потом он подошел к Киану и, переводя взгляд с меня на него, еще медленнее отчеканил: – или ваш собственный напарник, с которым вы ели одной ложкой, проходя огонь и воду…»

Комитет ловко заманил меня в свои сети, из них не выпутаться. В этих стенах я вспоминала всё.

Часами могла расхаживать из угла в угол, из комнаты в комнату, ничего не вороша и ни к чему не прикасаясь, не преследуя никакой цели, лишь поднимая вокруг себя едва заметные крупицы пыли. На мое счастье в квартире больше никто не появлялся, а присутствие капитана кое-как сносила. Он вел себя совершенно обыкновенно, перебирая бумажки и документы, занимался работой, посмеивался над моей стряпней… Никогда не предупреждал об очередном уходе, но более чем на двенадцать часов не пропадал. Я порывалась убежать, когда он вдруг блаженно задремал, но кэп не был бы комитетником, не раскуси он мой замысел. Взбучки не устроил, он знал: пусть во мне граничит бунт и противоречие, а здравый смысл на чаше весов не стоял. Он долго смотрел на меня, протянув руку на дверной косяк и загораживая дорогу, – так долго, что я не выдержала близости его глаз, и быстро ушла в свою комнату.