– Все дети, родившиеся в вашем браке, – епископ Морган слегка склонил голову, выразительно глядя на нас с Оуэном, – будут признаны сводными братьями короля.

– И Глостер об этом знал!

– Разумеется.

Мое презрение к герцогу стало еще сильнее, а тут появился и он сам, словно взрыв моей ненависти вызвал его сюда; спустившись по лестнице, Глостер пересекал внутренний двор, следуя за группой епископов, являвшихся членами Совета. Властным, не допускающим возражений жестом он махнул рукой Оуэну. Напряженно прищурившись, я смотрела, как мой муж, который был уже в седле, направил коня в сторону герцога королевской крови, а потом, склонив голову, стал внимать его резким высказываниям.

Я не слышала, о чем они говорили, но это было отнюдь не дружеское прощание. Рука Глостера лежала на эфесе меча. Оуэн покачал головой и поднял ладонь, как будто отказывался от чего-то, затем натянул поводья и развернул коня; Глостер остался стоять, хмуро глядя ему вслед.

В молчании Оуэна чувствовалась холодная ярость, и я не стала приставать к нему с расспросами. Но потом все-таки не выдержала и при первом же удобном случае по дороге к Мач Хедхему спросила:

– Что сказал вам Глостер?

– Ничего такого, что могло бы вас обеспокоить, fy nghariad.

Я не поверила ему. Глаза моего мужа по-прежнему пылали, губы были упрямо сжаты, но я вынуждена была признать поражение. Его замкнутость порой меня просто бесила.

Наш сын родился в Мач Хедхеме без какой-либо шумихи, в присутствии Гилье и Алисы. На этот раз не было ни длительного уединения, ни принудительной изоляции, до тех пор пока я не пройду ритуал церковного очищения. Теперь я была женой Оуэна Тюдора, а не королевой Англии, и поэтому в то утро, когда наш сын – у него была копна черных волос и мощные, точно кузнечные меха, легкие – пронзительным криком возвестил о своем появлении на свет, мы с Оуэном спокойно прихлебывали эль в своей комнате и праздно обсуждали, переехать ли нам в конце концов в свой замок в Хартфорде или же все-таки остановить свой выбор на Лидсе, где так красиво, хоть и очень сыро.

В первый же час жизни нашего первенца Оуэн взял его на руки.

– Как мы его назовем? – спросила я, ожидая услышать какое-нибудь валлийское имя.

– Это будет английское имя, – ответил мой муж, очарованный видом крошечных ручонок, размахивавших в воздухе и сжимавших кулачки. – Он что, все время будет так вопить?

– Да. А почему английское? – продолжала я.

– Как правильно сказал хитрец епископ, нам ни к чему сомнения в законности его рождения и принадлежности к английской нации.